Чайна Мьевиль 
Три момента взрыва (сборник)

Большая фантастика (Эксмо) – 

предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=25116588
«Чайна Мьевиль Три момента взрыва»: 
ISBN 978-5-699-98978-2
Аннотация

Проза Чайны Мьевиля поражает читателя интеллектульностью и богатым воображением. Фантастическое в его рассказах не избегает реальности, а, наоборот, вскрывает ее самыми провокационными способами.
Этим отличаются и двадцать восемь историй из нового сборника писателя. Неоднозначные, то сатирические, то невероятно трогательные, оригинальные по форме и языку, все они показывают людей, столкнувшихся с необъяснимой странностью мира – или же не менее необъяснимой странностью в себе самих.

Чайна Мьевиль
Три момента взрыва

China Mieville
THREE MOMENTS OF AN EXPLOSION

Серия «Большая фантастика»

Copyright © 2015 by China Miéville
© Н. Екимова, перевод на русский язык, 2017
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Посвящается Марии

Я в долгу перед всеми, кто помогал мне с этими рассказами, в о: Джсобенностиейми Алинсон, Марк Боулд, Надя Бузиди, Мик Читам, Миган Крист, Рупа ДасГупта, Андреа Гиббонс, РЛ Гольдберг, Мария Давана Хедли, Крис Джон, Саймон Квана, Джон Макдоналд, Джемайма Мьевиль, Карен Мирза, Сьюзи Никлин, Хелен Ойеайми, Энн Перри, Сью Пауэл, Мэгги Пауэрс, Макс Шафер, Ричард Сеймур, Джаред Шурин, Джульен Туан и Рози Уоррен.
Моя искренняя признательность всем редакторам, которые работали со мной над разными историями из этого сборника: Бен Иста и Жак Тестар; Джастин Макгирк; Ричард Ли; Джордан Басс; Дэвид Левитт; Юка Игараши; Омар Холейф и все в «Ф.А.К.Т.», Ливерпуль. Я глубоко признателен Нику Блейку, Робу Коксу, Джули Крисп, Джессике Катберт-Смит; Сэ Идсу и всем в «Пан Макмиллан»; а также Киту Клейтону, Пенелопе Хайнс, Дэвиду Моэнчу, Тришии Нарвал, Скотту Шаннону, Антетте Шлачта-Макгинн, Марку Тавани, Бетси Уилсон и всем в «Рэндем Хаус Дель Рей».
Часть рассказов этого цикла была создана в сотрудничестве с «Колонией Макдауэлл», состоявшей в то время частью «Фонда Ланнан». Я весьма благодарен обеим организациям за всестороннюю поддержку.

Лошади спали стоя, а дикие звери,
готовые к прыжку даже во сне,
казалось, копили под кожей тоску,
которая прорвется позже.

Эльзе Айкингер. 
Связанный Человек 

1. Снос спонсируется компанией по производству бургеров. Все уже привыкли к дегрорекламе, когда пятна плесени и гнили образуют на портящихся продуктах питания названия брендов или логотипы модных товаров, что обеспечивается небольшим вмешательством в генную структуру еды – так, компания «Эппл» платит за разложение яблок, чтобы на их порыжевших огрызках проступал значок в виде надкушенного яблока. Взрывной маркетинг – дело пока новое. А ведь стоит только напихать подходящих нанохреновин в ракеты и зажигательные патроны, и в небе над разбомбленными и сожженными ими городами огненными буквами запылает аббревиатура БАЭ или название фирмы «Рейтеон». Но сегодня мы говорим о вещах не столь мрачных. Речь идет всего лишь о старом складе, таком ветхом, что оставлять его стоять уже небезопасно. На определенном расстоянии от здания собирается обычная в таких случаях толпа. Мэр передает кнопку взрывателя девчушке, которая благодаря помощи фонда «Загадай Желание» наконец-то сможет осуществить свою мечту. Девчушка сияет, журналисты щелкают затворами фотоаппаратов, из окон нижнего этажа вырывается дым, и старая развалина оседает под радостные крики толпы, а облака поднимающейся к небу пыли складываются в пухлые буквы: ТВОЙ ПУТЬ, которые быстро раздувает ветер.
2. Офигительно сложное искусство – всунуть в себя таблетку напичканной тахионами МДМА так, чтобы она сработала строго когда надо и вынесла тебя из времени прочь. Это экстремальный сквоттинг. Шумные, пьяные от любви парни и девушки вместе проходят сквозь обступившую их вдруг неподвижность и устремляются к зданию. Трое успевают войти внутрь раньше, чем течение времени снова подхватит их. Они приняли большие дозы, и теперь у них есть несколько часов – субъективных, конечно, – на исследование нутра погибающего дома, пока он стоит, склонившись внутрь самого себя. Его стены прогнулись, готовые вот-вот сложиться, а в темных от пыли коридорах застыла взрывная волна. Трое исследователей запаслись снаряжением для скалолазания и теперь энергично карабкаются вверх по внутренним склонам того, что скоро станет грудой щебня. Они торопятся обогнать свой метаболизм и достигнуть верхнего этажа съеживающегося здания прежде, чем действие таблетки иссякнет и их выбросит назад во время. И успевают. Двоим удается даже спуститься вниз и выбраться наружу. После они утешают друг друга тем, что их погибшая спутница замешкалась нарочно, что ее последнее падение было неслучайным, – она хотела, чтобы «экстази» выветрилась изо всех пор ее организма и освободила место для взрыва, который поднялся вокруг нее, словно шквал аплодисментов, и увлек ее за собой. Что ж, для современных городских меланхоликов вроде них это не столь уж неслыханный выбор.
3. Никто не знает, на самом ли деле причиной всему дух погибшей девушки, как никто не может с уверенностью утверждать, что это она хочет преподнести нам какой-то урок. С таким же успехом вину можно возлагать на души других людей, которым случилось расстаться с жизнью во внутренних помещениях огромного дома за сто двадцать шесть лет его существования. Нельзя списать все и на воспоминания самого дома, какими бы печальными или счастливыми они ни были. К ним город уже, в общем-то, привык. Нет, внезапные порывы ветра, которые проносятся вдруг по улицам микрорайона, построенного на участке, где стоял когда-то склад, и густые клубы удушливой пыли – это призраки самого взрыва. Это он хочет чего-то. Это ему грустно – печаль проглядывает в том, под каким углом движутся пылевые облака, как они медленно клубятся и истаивают. Приглашают священника: он приносит книгу, свечу и колокольчик. Взрыв наконец-то утихает. Но, как утверждают энтузиасты волшебной таблетки, которые успели проникнуть в дом и выбраться из него в последние мгновения, он стихает скорее из жалости, чем потому, что его заставили.

Аванто

Когда холодные массы только начали сгущаться над Лондоном, радары их не видели. А когда, часа примерно через два, их отражения все же появились на экранах, сотни тысяч людей уже высыпали на улицы и стояли, задрав головы к небу. Глаза они прикрывали ладонями – день был облачный, но какой-то яркий. В небе, набухая над линией горизонта, грузно висели непонятные штуки, каждая величиной с собор.
Начиналось все с тонких белых полосок на небосклоне – аномалии, на которую обратили внимание разве что закоренелые любители наблюдать за погодой. Полоски постепенно расширялись, и наконец придали блеск бесцветному полудню ранней зимы. Их структура уплотнялась, они обретали объем, грани, непроницаемую для глаза белизну. Теперь они отбрасывали тени.
Соцсети бурлили теориями. Одни презрительно называли неизвестные штуковины миражами, глупыми шутками, рекламным трюком для нового телешоу. Другие приветствовали в них явление ангелов, третьи тряслись от страха, предвидя нападение пришельцев или появление нового супероружия.
Одна штуковина нависла как раз над зданием ратуши. Тут и впрямь многие поверили, что цель выбрана не случайно, и уже готовы были удариться в панику, однако от ратуши было всего несколько миль до здания Парламента, которое куда больше подходило на роль стратегически важной мишени. Еще три скоро стали видны над Льюишэмом, Слоном и Замком и над моим кварталом.
Одни висели тихо. Другие продолжали медленно плыть по небу, просто так, без всякой цели, по воле каких-то своих течений, а не ветров.
Воздушное пространство над городом закрыли для любых летательных аппаратов, кроме военных самолетов. Улицы наводнили солдаты и специальные полицейские силы. Сверхзвуковые ревели над самыми нашими головами, трескучие вертолеты поднимались в воздух и облетали невероятные штуковины вокруг, как будто подозрительно обнюхивали их со всех сторон.
Мне было тогда одиннадцать – значит, все началось лет пятнадцать тому назад. Нас было четверо: я, Робби, Сэл – она была высокой для своего возраста и потому вроде как верховодила всеми нами – и Йен, пугливый пацаненок, с которым я вел себя неважно.
Мы жили под Массой № 2, как вскоре стали называть эти штуки. Мерно покачиваясь с боку на бок, она проплывала по небу Низдена, а мы с друзьями неслись следом за ней по улицам, шныряя между остолбеневшими от изумления обитателями северного Лондона. Чтобы поспеть за ней, нам приходилось мчаться со всех ног, а она все удалялась в направлении Харлесдена. Никогда в жизни мы не видели ничего похожего – гигантское нечто плыло над нами в небе сначала на восток, потом на юг, как корабль без руля и без ветрил.

Ледовые массы имели свой микроклимат. От них исходил такой холод, что мы внизу все время носили теплую одежду. Лед как будто порождал кусачий ветер и направлял его в нас, перемежая с зарядами мелкого снега.
Мы были тогда как бешеные, так что теперь мне уже трудно сказать, что и когда происходило. Помню, как мы во весь опор неслись по Стейшен-роуд, и у перекрестка с Вендовер и Авеню-роуд, под часами, я врезался в женщину в хиджабе, да так, что она даже покупки рассыпала и заругалась на меня во весь голос, а я, хотя и знал, что не прав, крикнул ей: «Заткнись, старая корова!», чем здорово насмешил своих приятелей. Теперь мне странно, что я помню именно это и что я не поленился тогда задержаться и ответить на ее брань; странно и то, что она так сильно рассердилась, и даже то, что она вообще заметила меня, учитывая ту штуку, которая висела у нас над головами.
– Гляди! – воскликнул вдруг Робби. Мимо португальского кафе и мусульманского книжного проехали машины с солдатами.
Мы сломя голову понеслись прямиком к крематорию западного Лондона. Обычно нас, стайку горластых сорванцов, к нему и близко не подпускали, но тогда всем было все равно: люди лезли в ворота, как одержимые, ведь масса была у всех прямо над головами. Вот она зависла над садом поминовения. Только представьте: там наверняка шли похороны, а тут ввалилась толпа совершенно незнакомых людей, да еще эта штука повисла сверху.
Люди шарили по Сети в поисках информации, смотрели новости по смартфонам, так что, когда правительство обнародовало официальные результаты проведенных учеными тестов (что это были за тесты и как именно их проводили, никто так и не узнал), все уже и так понимали, что это за штуки такие в небе. Мы знали, что над Лондоном висят айсберги.

Военные летчики героически маневрировали в холодных воздушных завихрениях между массами, чьи бока и подбрюшья были сплошь изо льда, опушенного инеем, а кое-где припорошенного снегом. Их макушки, невидимые для Лондона до публикации отснятых пилотами кадров, пронзали низкие облака и были почти голыми. Угловатые грани белой, сверкающей и гладкой, точно стекло, замерзшей воды образовывали на их поверхности холмы и пригорки.
Излучаемое городом тепло боролось с их холодом. На второй день ледяной сталактит, похожий на громадную сосульку, оторвался от Массы № 4 и рухнул на землю в Дагенхеме, раздавив в лепешку чью-то машину и положив начало новой волне паники. Я написал друзьям эсэмэски. Договорились опять встретиться под Массой № 2. Мы ее как будто подначивали. Но нам было всего по одиннадцать лет, и мы были бессмертны.
Ледяная гора зависла над пустошью в Вормвуд-Скрабс. Периметр оцепила полиция.
– Туда нельзя, – сказал нам офицер. За его спиной лежал загаженный парк с видом на Лондон. Над парком висел лед, и мы дрожали от холода в его тени. В кронах деревьев пронзительно вопили одичавшие лондонские попугаи.
Мы еще спорили, как нам лучше обойти полицейских, когда, примерно час спустя, они сами пропустили нас туда, куда нам было нужно: получив по рации новый приказ, они перестали охранять пустошь. Масса № 2 снова пришла в движение. Мы с громкими воплями кинулись за ней.
Когда упал тот первый ледяной столб, все опять занервничали. Людям советовали по возможности не выходить на улицу, как будто погибнуть под развалинами дома было приятнее, чем под горой льда. Но айсберги оказались на редкость крепкими. За первую неделю от них отломилось всего три куска сколько-нибудь заметного размера, да и те, хотя и поломали кое-что внизу, но никого не убили.
Правда, это не значит, что от айсбергов отломились всего три куска: три куска упали.
Помню, мы с отцом, мамой и сестрой поехали в торговый центр Брент-Кросс, когда я впервые увидел, как крошится айсберг. Мне как раз понадобилась форма для футбола. Мы были на парковке, и я рассматривал ледяную гору – кажется, Массу № 4, – которая плыла где-то далеко, над Илингом. Отец прикрикнул, чтобы я поторапливался, а сам повернулся и пошел, и тут раздался треск. Здоровенный кусок льда размером с дом откололся от северного края айсберга.
Я охнул, а отец громко вскрикнул от испуга, когда этот кусок завалился на бок, завертелся вокруг своей оси – и замер. Он не упал – а поплыл в воздухе горизонтально. Так он плыл, покачиваясь и вращаясь, оставляя за собой дорожку из колотого льда. Мы переглянулись.
Обломок вернулся к основной массе и, прибившись к ней, снова стал с ней одним целым примерно через полтора дня.

Айсберги висели в небе уже два дня, когда с одного из них сорвался исследовательский отряд, посланный правительством. В него входили ученые, профессиональные путешественники, несколько международных наблюдателей и сопровождение из королевской морской пехоты. На фотографиях для пресс-релиза они все были в новейшей полярной экипировке, а их лица выражали одинаковую решимость.
Их целью стала Масса № 3. В ее почти вертикальный склон у самой вершины врезалась небольшая горизонтальная площадка, куда мог сесть вертолет. Все айсберги тогда уже получили имена, каждый по своему внешнему виду. Так что «Лондон Ивнинг Стандард» немедленно окрестила экспедицию «восхождением на Кастрюлю». Высадку показывали в Сети в режиме реального времени – все видели, как солдаты в термальных костюмах спустились по раскачивающимся от ветра тросам на девственно-белую поверхность ледяного плато и разбили лагерь примерно в миле над Баттерси.
Пять дней мы, как завороженные, внимали каждому слову из лаконичных отчетов экспедиции, отслеживали их твиты и фотографии, смотрели снятые ими видео, а Масса № 3 продолжала описывать над городом неверные круги. Люди, дрожа от холода, высовывались из окон своих офисов, когда она проплывала мимо. «Кастрюлю» эскортировали военные вертолеты. С верхних этажей лондонских небоскребов можно было видеть, как они мельтешат вокруг Массы № 3, точно рой мелких насекомых.
Мы читали отчеты членов экспедиции, где они писали о трудностях, которые им приходилось преодолевать, всматривались в присланные ими фото. Разумеется, никто тогда не остался равнодушным к драме, разыгрывавшейся прямо у нас над головами, все считали этих ребят героями. Правда, теперь, когда прошло столько лет и людей уже ничем не удивишь, хоть в церкви ссы, их тогдашние снимки кажутся мне вполне обыкновенными, в том смысле, что именно таких и ждешь от любой полярной экспедиции. Жуткий ветер, ледяные торосы и все такое.
Короче, я хочу сказать, что Масса № 3 есть именно то, чем кажется: просто айсберг. Ни больше ни меньше. Холодный, голый, суровый. Ну и, конечно, впечатляющий, а как иначе? Все айсберги испокон веку производят на людей впечатление, а этот, уж поверьте, выглядит ничуть не менее внушительно, чем любой его собрат, с той только разницей, что те плавают в воде, а этот висит над нашими головами.
И все же та экспедиция дала два необычных снимка. На первом отряд переходит по висячему ледяному мосту с одного неприступного искрящегося утеса на другой – классика жанра, если не обращать внимания на маячащие внизу шиферные крыши и антенны Уондсуорта. И второй снимок – селфи доктора Джоанны Лунд, сделанное почти у самой вершины.
Доктор Лунд с несчастным видом смотрит прямо в камеру. Она хрупкая, чуть раскосые глаза обведены темным, шапка натянута на уши. За ее спиной – ледяной шпиль. Внизу, у его подножия, можно разглядеть других членов команды, они стоят и смотрят наверх, на его белые грани. Пейзаж – обычная жестокая красота, как на полярных снимках. Города не видно. Кругом лед как лед, такой же, как везде. И только тусклый свет и непонятное выражение лица доктора Лунд сообщают всему атмосферу тревоги.

В разборе полета, последовавшем за извлечением отряда, официальные представители особенно напирали на то, что, готовя эту экспедицию, они, разумеется, рассматривали возможность столкновения айсбергов. Если это так, то все, что они предусмотрели на такой случай, не сработало.
Утром семнадцатого июня, в тот самый день, когда в Сети появилось последнее фото Лунд, а команда, как нам сообщили позже, готовилась к восхождению на капризную ледяную глыбу, Масса № 6, прозванная в народе Большой Медведицей, вдруг быстрее обычного покатилась по небу откуда-то с севера, из района Кройдона.
Сначала никакой особенной тревоги это ни у кого не вызвало. Но часы шли, Масса № 6 набирала скорость, а Масса № 3 отклонилась от своего привычного курса, и тогда всем стало ясно, что столкновение неизбежно.
Камера на шлеме Лунд зафиксировала эту катастрофу. Видно, как члены отряда прячутся за ледяными глыбами. Масса № 3 продолжает рыскать, так что внизу вдруг становятся видны башни Пекхэма. А с юга в картинку вплывает огромная ледяная туша. Масса № 6 движется очень быстро.
Грохот от их соударения слышал весь Лондон.
Учитывая размеры этих штук, можно смело сказать, что это было не лобовое столкновение, а так, удар по касательной. Айсберги столкнулись друг с другом на полном ходу, со страшным треском обдирая со своих боков куски льда, которые тут же рассыпались по небу. Масса № 6 резко отклонилась к востоку. Масса № 3 взмыла вверх.
Ледяной шпиль накренился, и Лунд пошатнулась вместе с ним. Шипы ее альпинистских ботинок продолжали впиваться в лед, и стальной трос не порвался, – раскрошился сам лед под ней. В считаные секунды она пролетела те сотни метров, подъем на которые стоил ей нескольких часов напряженного труда. Мы видели полет как бы ее глазами. Она неслась прямо в пропасть, и под ней не было больше площадки, только крутой склон, кончавшийся чем-то вроде воронки.
Я много раз просматривал этот файл, несмотря на запрет родителей. Я нарочно замедлял его, ощущая, как моя кровь наполняется адреналином и меня начинает подташнивать, глядя на процесс нисхождения Лунд. Никто не подумал выдать команде парашюты. Я снова и снова возвращался к начальному кадру, где лед словно выстреливал ею в воздух. Камера милосердно отключилась раньше, чем ее тело ударилось о землю.

Мы играли в лондонские айсберги. У Робби была двоюродная бабушка, она жила в пансионе недалеко от Уэмбли. Мы повадились встречаться там, потому что за ее домом спускалась прямо к железной дороге травянистая замусоренная насыпь, куда мы попадали, перебравшись через невысокую изгородь в соседнем саду.
Двоюродная бабушка Робби угощала нас печеньем и спрашивала, что мы опять затеяли. В доме у нее было неопрятно, всюду валялись какие-то книги, бумаги. Хозяйка, сухонькая и улыбчивая, была, как я теперь понимаю, старушонка себе на уме и наверняка втайне подсмеивалась над нами, хотя вид у нее почти всегда был какой-то отсутствующий, словно она то и дело напряженно прислушивалась к чему-то. Робби очень ее любил. Даже странно было видеть, до чего он был с ней нежен, это наш-то Робби, с его мордой боксера-тяжеловеса и луженой глоткой. Все детство он провел в гипсовом корсете и с тех пор наверстывал упущенное. Свою двоюродную бабушку он называл Нэнти, и мы так никогда и не узнали ее настоящего имени.
– Эти штуки, – сказала она как-то раз посреди спотыкливого разговора, когда мы сидели на ее диване, выпрямив спины так, словно аршин проглотили, встала и ни с того ни с сего распахнула входную дверь, так что мы увидели приближающийся айсберг. Она вернулась на свое место и продолжила: – Жизнь в аванто, да? – И улыбнулась, наблюдая за нашей реакцией.
– Это такое отверстие во льду, на озере, – сказал Йен. Я моргнул, глядя на него, – меня разозлило, что он знает это слово. Но он даже не взглянул в мою сторону. Нэнти рассмеялась.
Придя домой, я посмотрел это слово в Интернете. Он был прав. Передо мной мелькали фото полыней и снулых рыб на льду рядом с ними.
Мы всегда очень старались вести себя с Нэнти, как подобает воспитанным детям. Когда разговор иссякал, мы выходили на улицу и ждали Робби, а потом все вместе неслись в соседский сад, перемахивали через заборчик и скатывались по замусоренной насыпи вниз, к изгороди из проволоки, за которой, всего в нескольких футах от нас, проносились поезда.
Сэл обычно оказывалась внизу первой. И ждала нас у изгороди, нетерпеливо сплетая свои длинные волосы в узлы и посвистывая сквозь зубы.
– Ты, жирный медведь! – могла крикнуть она Йену, который осторожно спускался по насыпи следом за мной. Он был совсем не жирный, просто она звала так всех. И показывала, как он и Робби идут вперевалку, а я хохотал и прибавлял шагу, чтобы стоять рядом с ней внизу и смотреть, как Йен сползает вниз, не глядя на нас.
Та насыпь была самой крутой во всем районе, подняться по ней наверх стоило немалых трудов, а уж спуститься вниз и подавно. Нам казалось, что, лазая по ней туда и обратно, мы повторяем подвиг исследователей в воздухе, а значит, таким своеобразным способом чествуем их. Мы смотрели, как проносятся под нами поезда. И я точно знаю, что не я один, глядя на мелькающие под ногами вагоны, воображал, что передо мной раскинулся Лондон, а я вижу его сверху, со склона ледяной горы.
Нам с Йеном айсберги не давали покоя больше, чем остальным, и потому он хотел дружить со мной. Но это было сложно. Конечно, мне тоже была интересна компания того, кто читал об айсбергах все, что печатали в журналах, и знал о них не меньше, чем я, или почти столько же, но меня злила его совиная очкастая наружность. Да и Сэл бросала на меня презрительные взгляды всякий раз, стоило мне заговорить с ним. А еще у него была привычка сосать край рукава – там всегда было мокрое пятно.
Иногда я приходил к нему домой. Если у меня появлялся какой-нибудь интересный снимок ледяных гор из Интернета, мы сравнивали наши коллекции и даже менялись иногда картинками.
Лунд упала во двор супермаркета. Полицейские примчались туда за ней на всех парах, но местные, конечно, успели раньше и, нафотографировавшись всласть, выложили снимки в Сеть, где мы их, разумеется, нашли, а потом показывали друг другу, испытывая сложные эмоции, которые я даже теперь не берусь расшифровать.
Где-то у меня и сейчас хранятся эти фото. Да и ощущение пустоты и холода внизу живота было чем-то большим, нежели кровожадность. Мне просто необходимо было видеть выражения лиц тех, кто обступил тогда ее тело, как и контуры самого этого тела, изломанного, застывшего на земле. По-моему, я был тогда в ужасе, и, кажется, мне было не все равно.
Мне очень хотелось ее спасти, и, когда никто из друзей не видел, я просовывал руку сквозь проволочную изгородь, притворялся, будто хватаю ее за руку в порыве бешеного ветра от налетавшего поезда, и представлял себе, что она спасена.

Пошли дожди, и мы все начали задаваться вопросом, а не размоет ли дождевая вода лед и не превратятся ли гигантские айсберги у нас над головами в потоки грязи у нас под ногами. Но вторая волна исследователей, прошедших по ледяным горам, доложила, что даже самые мощные ливни если и размывают лед, то лишь на сантиметр, не больше. А когда дождь кончается, поверхность тут же восстанавливается. Пока ученые проводили свои исследования, небольшая, но влиятельная группа парламентариев стала требовать, чтобы правительство приняло решение взорвать айсберги при помощи зажигательных смесей.
Именно в те сырые, промозглые дни кто-то из комментаторов впервые выдвинул идею о том, что между ледяными горами Лондона и кораллами на фасадах Брюсселя есть связь. Уже три года подряд на стенах домов в столице Объединенной Европы росли кораллы-мозговики и кораллы-столбы, кустились ветвистые, как оленьи рога, наросты. Раз в неделю подрядчики соскребали толстые наслоения и червеобразные выступы со здания Европарламента и окружающих его построек. И, кстати, продолжают заниматься этим до сих пор, регулярно освобождая фасады от известковых наростов, которые за какую-то неделю вырастают снова, превращая дома в подобия коралловых рифов, только без рыб.
Пока СМИ обсуждали, есть между этими двумя фактами связь или нет, ученые поднялись на склоны Масс № 1 и № 4. Восхождения по геометрически правильным граням ледяных шпилей совершались осмотрительно, с использованием специальных крюков и альпинистской обуви. Но не обнаружив наверху ничего, кроме ветра, исследователи спустились вниз.
В стране между тем возобновилось авиасообщение. Правда, Хитроу, Гетвик и Сити оставались не у дел, зато открыли Станстед. Би-би-си объявила о начале съемок сериала о восхождении на Массу № 2.
Иногда, встречаясь с Йеном вдвоем, мы ходили по пятам за какой-нибудь массой. Я предпочитал пятую. И называл ее Ледяным Черепом, утверждая, что она похожа на череп. Он любил вторую, самую компактную и низко летящую, покрытую бородой из сталактитов; она, как правило, циркулировала над зеленым поясом Лондона. Было здорово, когда горы проплывали над заброшенными промзонами или пустырями: там ничто не мешало нам следовать за ними и, переворачивая попадавшиеся по дороге старые кирпичи и разный мусор, искать под ними секреты в тени айсбергов.
Мы коллекционировали их снимки и вообще любую информацию о них, включая выдуманные истории. Благодаря этому увлечению я заново открыл для себя город: следуя за айсбергами, я побывал в Нью-Кроссе и Сильвертауне, прошел и юг, и восток, забредал в такие места, которые не знаю, как и называются.
Хозяин одного газетного киоска в Степни выбросил из своих витрин все, что в них было раньше, и заполнил их – чем бы вы думали? – копиями журнала «Нью Сайентист».
– Я их просвещаю, – возбужденно кричал он кому-то внутри. – Я предупреждаю их. – И он жизнерадостно махнул мне журналом. – Вот, гляди сюда, – сказал он.
На обложке были фотографии, сделанные еще до моего рождения какой-то арктической экспедицией. На них поднимались из воды айсберги. Рядом с каждым снимком помещался другой, с тем или иным айсбергом из Лондона. Склоны, обрывы и трещины на тех и других были похожи как две капли воды. Ледяные горы у нас над головами были практически идентичны тем, что когда-то плавали в водах южного океана.
– Видишь, они растаяли! – сказал он. – Сначала растаяли, а теперь вернулись.

Иногда порывы холодного ветра от айсбергов становились особенно нестерпимы, превращались в суровые мини-зимы, вымораживая воздух в небольших снежных бурях. Лондон давно уже не знал настоящих морозов, даже в декабре и в январе. А тогда в город пришла мода на так называемые берг-пальто: легкую, но теплую верхнюю одежду, которую лондонцы и теперь носят круглый год, скрываясь от холода, если по дороге куда-нибудь случится вдруг встретить айсберг.
Я никогда раньше не видел настоящего снега, в смысле, так много настоящего снега сразу. Как-то днем, у торгового центра на Доллис-Хилл, там, где стояли мертвые деревья, мы с Йеном нашли его целую гору, которая была выше любого из нас. Она сразу показалась мне странной. Только потом я сообразил, что та куча была слишком правильной формы для сугроба. Это был как раз тот редкий случай, когда довольно внушительный фрагмент ледяной массы оторвался от айсберга и упал на землю.
Мы повозились с ним немного, но я куда-то опаздывал и потому оставил Йена одного, а сам пошел дальше. Уже дома я получил от него картинку с изображением грязного оплывшего сугроба. Он стоял в самой его середине. Там он нашел какую-то помятую трубку, размером не больше сердечника от рулона туалетной бумаги. Она была обернута черным пластиком и запечатана.
«В ЭТОЙ ШТУКЕ СВЕРХУ ЧТО-ТО БЫЛО», – написал он.
«СНЕГ УПАЛ НА МУСОР ДУРАК», – ответил я.
А тем временем одна несанкционированная экспедиция уже загружала в Интернет отснятые ими кадры.

Мужчина в вязаной шапочке и бандане, прикрывающей рот, смотрит в камеру. За его спиной, далеко внизу, горят огни – это сияет ночной Лондон. Микрофон у него прямо на воротнике, так что голос слышен отчетливо и ясно, несмотря на ветер.
– Так, – говорит он. – Короче, сегодня мы в четвертый раз забрались на Осколок. – На экране ненадолго появляются ссылки на видео о предыдущих подъемах на высотку. – Так что мое почтение «мерам повышенной безопасности», господин мэр. – За кадром раздаются насмешливые вопли.
Камера разворачивается и показывает еще людей, они стоят возле антенны на крыше самого высокого здания в Лондоне. На них разномастная теплая одежда, что называется, с бору по сосенке. Все громко кричат и машут руками. Затем кадр смещается в сторону и вниз, так что становится видна улица южного Лондона и пешеходы, едва различимые с высоты.
– Ладно, – продолжает человек в бандане. – Меня вы уже знаете. Я – Инфильтрекс. Или… – Он стягивает с себя бандану, под которой обнаруживается на удивление круглое лицо. Парень похож на старшего брата-добряка, из тех, которые, если хорошенько попросить, не откажутся купить мальчишкам пива. – В общем, я Райан, – говорит он. – Похоже, на этот раз придется работать без прикрытия. Так даже лучше, случай-то у нас особый.
Панорамный кадр. На небоскреб, застилая собой небо, надвигается поле бугристого льда. Оно приближается и давит. Его брюхо так низко, что свисающие оттуда ледяные уступы проплывают ниже уровня верхней площадки Осколка. Где, как показывает камера, стоят двое.
– Ну, шевелись, – произносит за кадром голос Райана, – времени мало.
Ощетинившийся сосульками ледяной потолок оказывается прямо над ними, вызывая у зрителей восторженную клаустрофобию.
– Мы уже давно следим за ними и ждем. Этот – самый низкий из всех. Кстати, большой привет архитекторам. Сейчас он идет даже ниже, чем всегда, и если мы все сделаем как надо…
Никто так и не понял, каким именно оборудованием воспользовалась команда: камера его не показывала, хотя после было немало всяких домыслов, например, насчет «абордажных пушек». Как бы то ни было, сначала раздался треск, затем крик, а потом съемка пошла уже с камеры, закрепленной на чьем-то шлеме, и через две секунды на экране появилось изображение человека, болтающегося на высокопрочном тросе. На этом трансляция ненадолго оборвалась, оставив героя буквально в подвешенном состоянии, и несколько секунд зрители видели только темноту. Потом в кадре вдруг снова возникло лицо Райана.
– Вот мы и на месте, – говорит он. Камера у него в руках. Уже день. Он снимает край ледяного поля за своей спиной, обрыв, облака и, на расстоянии примерно мили внизу, огромный муравейник Лондона.
В это время как раз пошла на спад мода на городские исследования. Народ досыта наелся прилизанными фотошопом снимками экскурсий по пустующим больницам и старой канализации. Так что подъем на Массу № 5 открыл для неутомимых городских разведчиков новые горизонты и подогрел быстро остывающий интерес публики.
– Да, мы знаем, чем они там заняты, – говорил тем временем измененным голосом пикселированный информатор корреспонденту Би-би-си, – но как они туда попали, понятия не имеем.
– Глядите, Баттерси, – задыхаясь, кричит Райан, машет рукой трубам без крыш и карабкается наверх по ледяному желобу, где над его головой болтаются ботинки напарника. – Лондонский Глаз. А это что ж такое, никак, Факингемский дворец?
Затем идет длинный монтаж подъема на айсберг, продуманный не хуже, чем сцены в горах из какого-нибудь «Скалолаза». Когда Райан снова появляется в кадре, на его лице щетина. Он уже не так оживлен, как раньше. На шее у него болтается дыхательный аппарат.
– Ну, вот, – пыхтит он. На заднем плане видны ледяные блоки на вершине айсберга. – Слышно меня? У нас тут возникла одна идея. Вы все видели, как солдаты топали по айсбергу вверх и вниз. Но способов подняться куда-то всегда больше одного. Короче, Джо, которая шустрее нас всех, сейчас впереди, и…
Видно, как метрах в двухстах над его головой карабкается наверх фигурка в красной куртке. Она уже почти добралась до края крутобокой ледяной глыбы.
– Держи ее в кадре, парень, – говорит кому-то Райан. – Через пару минут мы все будем там. Мы идем за тобой, Джо!
Девушка кажется одновременно и слишком близкой, и чересчур далекой от зрителя. Вот она замахивается ледорубом. Изображение вздрагивает. Скалолазка проползает еще несколько шагов, огибает ледяной выступ, но тут камера на миг отворачивается, а когда возвращается, женщины уже нет. Нигде.
– Джо? Джо? Джо?!
Глаза Райана вытаращены от испуга.
– Черт возьми, она там, парень! Я же говорил.
Я смотрю на экран, не отрываясь.
– Надо только выбрать правильное направление, – говорит Райан оператору. – Ну что, пошли? После тебя, братан…
Я слал Йену сообщение за сообщением. «ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С ТОЙ ШТУКОЙ? – писал я. – КОТОРУЮ НАШЕЛ В СНЕГУ». Я заинтересовался потому, что на рюкзаке Райана болталась точно такая же, завернутая в пластиковый пакет, круглая штука, как та, которую Йен отрыл в сугробе.
Между тем Райан продолжает подъем по ледяным блокам. В кадре слышно хриплое дыхание. Мелькают подошвы ботинок его напарника. Потом он поднимает голову и остается на фоне неба один. На этом ролик кончается.

Наконец я дозвонился до Йена.
– Я ее там бросил, – сказал он. – Она была такая противная! Вся грязная, и мусор налип!
Я заставил его пойти со мной на Доллис-Хилл и показать мне место, где он нашел ту вещь. Он долго ныл, что я, мол, затеял глупость, но слишком боялся меня, чтобы отказаться.
Когда мы пришли туда, никакого льда уже не было. Мы переходили от одной кучи мусора к другой, и Йен добросовестно осматривал каждую. А я изучал знаки в витрине газетного киоска, как будто они могли помочь. Какая-то молодая мамаша выговаривала своему малышу:
– Ну все, хватит, пожалуйста, перестань.
Издалека, откуда-то с востока, донесся рокот. Это шевелился лед, один из айсбергов менял свои очертания. Мы уже научились по звуку отличать обычное движение льда от близящейся бури.
– Дурак ты, – сказал я.
– Кто бы говорил, – ответил он. – Сам сказал, что это просто мусор.
– Заткнись. Ты дурак, потому что его бросил.
Он ничего не сказал. Над нами кружили голуби. Я медленно опустил голову и перехватил взгляд Йена. С минуту мы смотрели друг на друга в упор, выражение его лица показалось мне странным, и я сделал к нему шаг, но он резко развернулся и побежал к метро. Я даже не удивился. Я гнался за ним, громко окликая его на ходу, просто так, из чувства долга, но он оказался проворнее меня и нырнул в подземку раньше, чем я успел добежать.

Несколько дней подряд Йен не ходил в школу. Закрыл все свои аккаунты в соцсетях. Когда я пришел к нему домой, дверь открыла его мать и взглянула на меня с внезапной неприязнью.
– Он не выйдет, – сказала она, прежде чем я успел открыть рот. Потом захлопнула дверь и уже через нее добавила: – И не ходи сюда больше, не то я твоему отцу пожалуюсь.
С кем мне теперь было обсуждать новости? Какой-то мужик нашел еще одну трубку, обернутую в полиэтилен, и продал ее «Дейли Миррор». Другая тетка передала свою находку четвертому каналу.
– Необходимо подчеркнуть, что у нас нет никакого способа убедиться в том, что ее содержимое не подделка, – говорил диктор.
Под слоем черного водонепроницаемого пластика оказался еще слой пузырчатой пленки, а под ней – твердый картонный цилиндр.
– Он лежал прямо на куче снега, – рассказывала тетка по телевизору. – И выглядел как-то странно.
Показали записку, найденную внутри. Она была написана от руки крупными буквами. «Сообщение № 4», – стояло в заглавии.

Это Райан. Мы идем по бровке. Джона, мы зовем его Дуро, пришлось бросить. 
Он нашел в снегу старые колышки и веревку. Похоже, кто-то уже разбивал тут лагерь до нас. Он сказал, что во льду есть какая-то шахта, а в конце ее что-то темное, как будто там замерз много лет назад какой-то зверь, но мы ничего такого не видели, потом он полез, и все затрещало и посыпалось, а когда мы добрались до него, внизу было пусто. 
Он остался там и продолжал шептать. 
Если поглядеть вниз, то вас видно, только как будто с преломлением. Надеюсь, эта штука не упадет никому на голову. На всякий случай упакуем ее в снег. Здесь, наверху, птицы или «птички». 
У нас есть фотки, которые мы не можем скинуть. Снег здесь, наверху, другой. 
Привет отсюда. 

Сначала он написал «привет с редута». Но кто-то зачеркнул слово «редут» и написал «с призракберга». Но и это тоже было зачеркнуто.

Внизу было непонятно, похолодало в Лондоне из-за айсбергов или это просто настали холода, настоящие холода впервые за долгое время. Двадцать пятого декабря Масса № 6 опустилась над Серпентайн-Лидо, где Клуб пловцов проводил свой ежегодный рождественский заплыв. Дуновение от ледяной глыбы вмиг заморозило воду, и один шестидесятидвухлетний пловец отдал богу душу. «Он умер за любимым делом», – сообщил позже секретарь Клуба прессе.
В воздух опять поднялись армейские самолеты. Люди собрались на Парламентском холме посмотреть, как солдаты будут высаживаться на нижние склоны ледяной горы. Это было похоже на вторжение.
Отец взял меня с собой, посмотреть на это с обзорной площадки на крыше Центрального Пункта. Он пошел туда ради меня – ему самому было не очень интересно. Я-то, конечно, предпочел бы оказаться внизу, на улицах, прямо под айсбергом, но я был тронут. Администрация здания поставила на крыше несколько мощных телескопов, так что желающие могли по очереди заглядывать в них и наблюдать за тем, как по склону огромной горы ползут крошечные человечки.
Позже мы услышали, что они нашли остатки лагеря Райана, но исследователей в нем уже не было. Солдаты забирались во все расщелины и пещеры так далеко, как только могли проникнуть – позже кое-кто из них опубликовал сделанные там изумительные снимки, – но так никого и не обнаружили.
Умерла двоюродная бабушка Робби.
– Вот почему его давно нет, – сказала Сэл. А я и не заметил. – Его семья переехала. Ты знаешь, что у них случилось?
Как-то ночью Масса № 7 зависла над северным Лондоном, да так, что приют, в котором жила бабушка Робби, оказался прямо под ней, и все его обитатели включили у себя батареи и пораньше легли спать. Наутро, когда айсберг уплыл, а солнце растопило на траве иней, Нэнти нашли в общем саду – она сидела на скамье и была покрыта льдом, как панцирем.
– А на лице у нее застыла гримаса смертельной агонии, – закончила Сэл.
Я передал ее слова своей матери, и та пришла в ярость.
– Какая чушь, – сказала она. – Ты же знаешь, что я хорошо знаю маму Робби. Ничего подобного на лице ее тети не было. Наверное, она просто задремала в саду и не проснулась. Надеюсь, что, когда придет мое время, я уйду так же мирно.
Входная дверь была распахнута настежь, добавила она потом. И я вспомнил, как Нэнти встала и открыла ее в тот раз, будто знала, что айсберг на подходе.

Йен все еще не ходил в школу. Его родителям наверняка здорово за это влетело. Я снова пошел к нему. Но прежде я написал: «ЭТО Я ЧУВАК ДАВАЙ ВЫХОДИ Я ЗДЕСЬ». Не прошло и минуты, как дверь открылась. Когда я вошел, его мать глянула на меня с подозрением, но из дома не выставила.
– Проходи давай, – сказал он.
Мы сели в его комнате, и он откуда-то из-за книг выудил помятую трубку из толстого картона. Он понаблюдал за тем, как я пожирал ее глазами.
– Ее еще никто не видел, – сказал он. – Даже мама.
Он снял с одного конца трубки крышку и вытащил письмо. Мы развернули его на кровати.

Сообщение № 1. Милый Лондон.  (Я узнал почерк из новостей.) Что мы, прежде всего, знаем об айсбергах? То, что мы видим лишь их верхушку. 9/10 каждого скрыты под водой. 
Надо знать, как по ним правильно лазать. Только тогда можно добраться до верха и посмотреть оттуда вниз. Мы вас видим. 
И остальные айсберги тоже. 
Но что толку, если никто об этом не знает? 
Будем продолжать подъем. Пожелайте нам удачи. Мы наскребли вам подарочек. 

– Какой подарочек? – спросил я. – И что значит «наскребли»?
– Жди здесь, – сказал Йен и пошел вниз. Вернулся он с маленькой пластиковой трубкой. В ней был лед.
– Там, внутри, было еще что-то вроде термоса, – сказал он. Его глаза за очками распахнулись шире. – Ну, для чая. Его засунули в эту трубку. Термос треснул, а когда я раскрыл его, там оказался вот этот лед. Он уже начал таять, но я собрал его весь, переложил сюда и запихнул в морозилку.
Лед представлял собой массу сплавленных воедино угловатых фрагментов. Было видно, что он уже таял однажды, а потом снова смерзся из разных кусков.
– А если родители найдут? – спросил я.
– Я им уже показывал. Сказал, что это эксперимент. Им без разницы.
Мы посмотрели друг на друга.

В кухне Йен налил горячей воды в глубокую миску, снял с пластикового контейнера крышку и опустил его туда. Контейнер всплыл, стукаясь о стенки.
Я старался казаться спокойным. Уверен, что Йен чувствовал в тот момент такую же нервозность, что и я. Лед сразу начал таять. При этом он свистел и щелкал.
Но не только. Лед издавал еще один звук: он шипел, точно кто-то приоткрыл пробку на бутылке с газировкой. Это выходил наружу воздух, вмерзший в него много лет тому назад. Сколько – тысячи? Или миллионы? Теперь я знаю, что это называется эффектом сельтерской: такое шипение слышат исследователи на арктических судах, когда окружающие их куски льда начинают таять при выходе из полярной зоны, попав в теплое течение. А мы слушали, как шипит древний воздух, упавший к нам с небесной высоты.
Обеими руками я обхватил миску, притянул ее к себе и склонился над ней так, как будто я простужен и готовлюсь дышать парами ментола. Сделал глубокий вдох.
Запахло пустотой. У меня закружилась голова, но, может быть, оттого, что я вдохнул так сильно. Мне показалось, будто крохотные шарики холодного воздуха покалывают мне легкие.
– Дай мне, – сказал Йен. Я почувствовал приступ той неосознанной жестокости, которая почему-то часто накатывала на меня в его присутствии. И я продолжал дышать, отталкивая его плечом, когда он пытался подобраться поближе.
Лед таял очень быстро. Скоро он весь превратился в воду. Йен все ныл, поскуливал и бормотал что-то у меня за спиной, а я, отталкивая его, продолжал быстро и судорожно вдыхать холодный воздух, пока не прекратилось шипение и щелканье.
Только тогда я поднял голову от чистой ледяной воды. И посмотрел на Йена, изо всех сил стараясь не выглядеть виноватым.
Он ответил мне взглядом смертельно раненного человека. Протянул руки, взял у меня емкость с водой. Я ему позволил. Все еще не сводя с меня глаз, он поднес пластмассовый угол ко рту и, неловко припав к нему губами, выпил всю воду.
Мы смотрели друг на друга.
– Сдай письмо, – сказал я. – Оно не твое. Они написали его всем в Лондоне.
Он смотрел на меня остановившимися глазами. Я встал и вышел.

Солдаты еще не раз поднимались на айсберги и снова спускались вниз, а если кто из них и сообразил, как подняться выше самого верха, то нам об этом не рассказывали. Если оно вообще существует, это место – выше верха. Никто из неофициальных исследователей не вернулся. Я перестал дружить с Сэл, а Робби, когда появился, уже не дружил со мной.
Мне было легко избегать Йена, когда он снова пришел в школу. Но иногда я еще ловил его взгляд где-нибудь в столовой или в классе. Когда такое случалось, я говорил себе что-нибудь вроде «Я первым его увидел», имея в виду сугроб, в котором лежала та пластиковая штука. Не знаю, отдал он то письмо властям или нет – если да, то они его не опубликовали.
Раньше я то и дело ждал встречи с ним. Я все еще живу в том же районе, и он тоже долго жил здесь, но потом Лондон разлучил нас окончательно. Мать, правда, говорила мне когда-то, что он навещал старый сад Нэнти, из уважения, а это, по ее словам, было очень мило с его стороны. Думаю, теперь его отправили куда-нибудь на позиции.
Я всегда думал, что буду заниматься чем-то, связанным с айсбергами, но я работаю в импорте-экспорте. Много времени провожу в Европе. Не раз посещал Большой Брюссельский Риф. У меня даже есть открывалка для бутылок в виде бельгийского флага, вырезанного из обломка его коралла.
Наверное, в любом деле, даже таком скучном, как мое, есть свои легенды. У нас, если что-то вдруг начинает тормозить отлаженную цепочку поставки или сбыта, вокруг этого сразу возникают всякие дикие слухи. Но самое странное в том, что потом всегда оказывается – в каждом слухе есть доля правды. Я нередко вижу в новостях упрощенные версии тех событий, о которых давно знаю из сплетен.
Вот сейчас, к примеру, тормозятся поставки компонентов к электронному оборудованию из Японии. Ходят упорные слухи о том, что рабочих не пускают на заводы, а их не пускают на заводы потому, что цеха стали непригодными для эксплуатации – в них выросли джунгли.
Я люблю наши лондонские айсберги. Они по-прежнему плавают у нас над головами и бизнесу не мешают.
Надо сказать, что правительство все же добралось до самой их верхотуры. Не знаю, почему это так меня беспокоит, но мне все время кажется, что британские солдаты следят за мной сверху, из того, другого неба, с угловатых уступов ледяных гор. А еще никто больше не призывает их взрывать – наверное, не без причины.
Йен служит теперь в армии, в новых специализированных ледовых войсках. Так что он вполне может быть среди тех, кто следит оттуда, сверху. Это же он выпил воду. А я только воздух вдохнул.
В любое время года айсберги источают холод. С них сыплется мелкая ледяная крошка, а еще они вымораживают из воздуха под собой влагу, и она пушистыми искристыми хлопьями выпадает на землю. Иногда проснешься утром и видишь – ага, ночью прошел айсберг: на земле осталась дорожка из тонкого льда, чуть припорошенного снегом, похожая на серебристый след улитки. Даже в разгар лета можно раздвинуть занавески и обнаружить на стеклах морозные узоры. А выйдя из дома, поскользнуться на ледяной полосе, которая делит улицу надвое.

Поза Новой смерти

Первый документально зафиксированный случай Новой смерти произошел 23 августа 2017 года в Джорджтауне, Гайана. Около 14 часов 45 минут пополудни Джейк Моррис, библиотекарь, пятидесяти трех лет, вошел в свою гостиную и обнаружил, что его жена, фармацевт Мари-Тереза Моррис, пятидесяти одного года, лежит на полу лицом вверх и не шевелится.
– Я распахнул дверь и сразу увидел ее подошвы, – рассказывал он позже.
Мистер Моррис объяснил, что пощупал у жены пульс, но нашел ее уже холодной. Его заявление о том, что он подошел к ней сбоку,  породило немало разногласий в среде неотанатологов, поскольку подобное действие в отношении умершего Новой смертью невозможно. Преобладающее мнение таково, что огорченному супругу просто слегка изменила память. В незначительном меньшинстве те, кто утверждает, что нет никаких оснований подозревать ошибку и что миссис Моррис, видимо, следует считать староумершей, чей статус изменился через несколько секунд после того, как ее обнаружил муж.
Мистер Моррис подошел к телефону, который находился в северо-восточном углу комнаты, и вызвал «Скорую». Когда он вернулся к телу, Новая смерть уже явно вступила в свои права.
– Я обернулся, – рассказывал он, – и снова увидел ее подошвы. Они были повернуты прямо ко мне. Как в самом начале.
Пока он говорил по телефону, тело миссис Моррис, очевидно, совершило поворот в горизонтальной плоскости приблизительно на 160 градусов вокруг точки, расположенной где-то в районе талии покойницы.
Сильно встревоженный, мистер Моррис попробовал обойти тело кругом, но остановился, когда, по его словам, «ее ноги опять стали поворачиваться за мной». Тело миссис Моррис вертелось, как игла компаса, и, куда бы ни направился ее супруг, он всюду видел ее пятки.
Он застыл на месте, и ноги жены замерли в нескольких дюймах от его туфель. Ему расхотелось шевелиться, чтобы не провоцировать это скользящее и совершенно беззвучное движение. Так его и обнаружила бригада парамедиков – стоящим возле ее тела навытяжку.
В наступившем затем переполохе был момент, когда санитары требовали от мистера Морриса проявлять осторожность и не наступать покойной жене на волосы. Которые, с точки зрения самого мистера Морриса, находились на прямо противоположной от него оконечности ее тела.
Так начала выявляться специфика Новой смерти.
За случаем миссис Моррис последовал аневризм в Бухаресте, гибель на пешеходном переходе в Торонто, близнецы в Гонконге. Темпы распространения Новой смерти нарастали. Сообщения о ней в новостях, сначала довольно редкие и преимущественно насмешливые и скептические, стремительно набирали серьезность. Но всего через две недели после Новой смерти миссис Моррис в Средиземном море затонул переполненный людьми паром «Карнивале», шедший от берегов Эритреи в итальянский порт Лампедуза, и тогда кадры массовой Новой смерти впервые перепахали душу телезрителям всего мира.
Сегодня, когда с последнего засвидетельствованного случая Старой смерти прошло уже шесть лет и модернизация человеческой кончины, похоже, завершилась, мы настолько привыкли к сценам бесчисленных Новых смертей, вызванных ударами беспилотников, атаками террористов, земляными оползнями и пандемиями, что нам уже трудно даже вспомнить то потрясение, которое мы испытали, увидев это в первый раз.
Кадры, на которых около сотни утонувших, несмотря на спасательные жилеты, мигрантов вертикально стоят в воде вверх ногами, так, что на поверхности видны их ступни, до сих пор считаются каноническими. Те, кто их снимал, возможно, думали, что в воде феномен вращения покойников (или, как сейчас еще говорят, беспокойников) будет выглядеть не столь противоестественным, как на суше, но они просчитались.
Отснятый над Средиземным морем ролик тут же облетел все телеканалы мира, и зрители увидели, как стремительно и дружно реагируют утопленники на все движения операторов. Причем совершенно синхронно. Их ноги неизменно поворачивались навстречу камерам, которые снимали их с кораблей и самолетов, как бы те ни лавировали и какие бы внезапные маневры ни совершали. Было ясно, что дело тут не в течении или ветре и уж тем более не в каком-нибудь скрытом механизме.
Но то, что зафиксировали под водой камеры с масок спасателей-водолазов, оказалось еще страшнее. Зрителям видно, как неспешно, все время сохраняя строго горизонтальную ориентацию, погружаются в глубину трупы тех, кому не хватило спасательных средств, и как они разворачиваются ногами к каждому встречному ныряльщику, а те, напуганные, в панике рвутся наверх. Причем одно и то же повторяется на разных кадрах, с одними и теми же телами, снятыми одновременно с разных точек.
В следующие недели телевидение как прорвало: безмолвные стремительные трупы завертелись в строго горизонтальной плоскости на площадях Багдада, на склонах холма в Мексике и в датской школе, где устроил стрельбу вооруженный подросток. И все же начало эры Новой смерти ознаменовалось именно крушением парома «Карнивале».
Не все Новые покойники одинаковы. Так, у некоторых из них руки и ноги могут быть слегка разведены в стороны, но лишь едва заметно в сравнении с тем, как это обычно выглядело у Старых мертвых. Трупы, расчлененные убийцами или разорванные на части взрывом, не восстанавливают свое единство, но их фрагменты, даже разбросанные в стороны, лежат в позе, характерной для Новой смерти, так что их можно назвать фрагментированными Новыми мертвецами.
Итак, попросту говоря, Новая смерть – это такое положение мертвого тела, при котором оно всегда находится в строго горизонтальной плоскости независимо от угла наклона и свойств поверхности под ним, а его ступни в любое время ориентированы навстречу каждому из смотрящих, сколько бы их ни было.
В отношении этого колоссального танатологического сдвига сразу же были установлены два факта:
1) Новая смерть субъективна.
Люди, находящиеся в непосредственном присутствии Нового мертвеца или наблюдающие его посредством современных технологий, всегда будут видеть тело или тела с развернутыми к ним ступнями. Ничего не меняется и в том случае, когда наблюдатели находятся прямо напротив друг друга. Восприятие и наблюдение являются конститутивными чертами Новой смерти.
2) Новая смерть объективна.
Физические вмешательства подтвердили, что эти субъективные впечатления не иллюзорны. Новые мертвецы имеют массу. С ними можно вступить во взаимодействие. Что, однако, не отменяет базовых положений Новой смерти.
Как подтвердил печально знаменитый эксперимент Банифа-Мурчо, когда многочисленные свидетели одной Новой смерти, видя обращенные к ним ступни трупа, получают задание одновременно приблизиться к телу с разных сторон и схватить его, они все хватаются за ноги. Столь шокирующие, а иногда и опасные векторально-локационные ошибки, разумеется, были невозможны до наступления эры НС. А значит, речь идет об изменениях не только в биологической, но и в физической природе смерти.

Новая смерть никак не повлияла ни на общий уровень смертности, ни на ее причины. Не изменился и агентский статус мертвецов относительно живых – они столь же тихи и безмолвны, как и их старые предшественники. Новая смерть есть феномен не умирания и не самой смерти, но качества мертвости.
Философские обоснования ее причин, следствий и значений (если таковые существуют) пребывают, разумеется, в зачаточном состоянии. Однако в последнее время и в этом направлении наметился весьма любопытный поворот.
В 2024 году в Мумбае на конференции «Новые мертвые и их критики» П. Дж. Мукхопадхиай, студентка факультета цифрового дизайна, прочла доклад на тему «Новая смерть как игра». В ходе своей презентации студентка едва ли не вскользь отметила, что классическое положение Новых мертвецов – ногами к зрителю – больше всего напоминает первое поколение так называемых «стрелялок».
В таких играх, где бы ни располагался стрелок, то есть «ты», поверженные тобой враги неизменно падают к тебе ногами и перемещаются за тобой следом. И так продолжается до тех пор, пока по истечении назначенного программистом времени их тела просто не исчезнут сами собой.
Это замечание подняло нас на новый уровень изучения Новой смерти. Как сказано в последнем выпуске «Кембриджского философского журнала», «никто пока не знает, чем именно важны для нас слова Мукхопадхиай. Но в том, что они чрезвычайно важны, нет никаких сомнений».
Итак, понимание пока ускользает от нас, но культура прагматична и быстро приспосабливается к новому положению дел. Те, кто воспринимает повернутые к ним ступни ног как оскорбление, привыкают к этому так же, как и те, кому нравится оскорблять. Обряды погребения и поминовения Новых мертвых уже начинают обрастать многочисленными церемониями и ритуалами. Теологи всех вероисповеданий принимают их в основном без возражений, по-новому интерпретируя старые традиции и тексты. Новые мертвецы уже стали обыденными персонажами кинофильмов, теледрам и другой видеопродукции, включая, разумеется, видеоигры. И суть не в том, что у любого мексиканского лоточника на улице можно купить сахарный скелетик, который вертится, точно стрелка компаса, от вращения ручки, а в том, что они продаются теперь в количестве не меньшем, чем любые другие сувениры на тему Dia de los Muertos.
Такая индифферентность восхитительна. И в то же время не вполне уместна. Ведь в какие бы колокола мы теперь ни звонили по усопшим, какие бы благовония ни жгли им вслед, умираем мы ровно так же, как прежде, и живем точно так, как жили всегда.
Мы не готовы. Но к чему нам готовиться? Каков будет конец этой новой игры?
То, что я пишу здесь, – не манифест. И даже не предисловие к нему. Просто мы не знаем, чего ждать и как жить, чтобы достойно встретить Новую смерть. Так что мой текст – это всего лишь призыв к созданию подобного манифеста. Это воззвание к воззванию, это мольба о проповеди, которая научит нас жить как должно и умирать Новой смертью как положено.
Надо жить, исходя из того, что наше существование не бесцельно, что у наших модернизированных мертвецов может быть свой телос, а успех – это открытие, которое дается только тем, кто научился умирать правильно. И, наоборот, пока мы будем умирать как всегда, мы будем терпеть поражение.
А уж какова будет награда за одно или расплата за другое, никому пока неведомо.
Поживем – увидим.

Дама пчел

Мое посвящение состоялось двадцать два года тому назад в полуподвальной комнате без окон одного шикарного отеля в Монреале. На маленькой дверце было написано «Дворницкая». За ней открывалось роскошное помещение, полное дорогих картин на тему карточной игры и полок со справочниками в кожаных переплетах. Мы четверо сидели за карточным столом, а двое продувшихся парней подпирали стенку и во все глаза молча следили за игрой.
– Вильсден – это где? – спросил Джил Шугар по прозвищу Мордашка. Он был уже немолод и широковат в талии, но, как все говорили, по-прежнему остер на язык.
– Виллисден, – поправил я. – Это в Лондоне.
Он ответил:
– Заметь, я не называю тебя парнишкой из Уиллисдена.
– Играть с вами для меня большая честь.
– Ладно, кончайте, – вмешался в наш обмен любезностями Денно Кейн, смуглокожий полиглот с кукольным лицом, прославившийся своей игрой в двадцать одно, но готовый ставить на что угодно, были бы карты.
Мордашка и Денно были из старой гвардии, куда, несомненно, входила и суровая валлийка вдвое старше меня, которая сидела как раз напротив. Я уже ее встречал в Детройте. Она как раз только что оставила без штанов средней руки город – подвиг, совершенный в одиночку при помощи пары семерок. И теперь отдыхала, наблюдая за тем, как я обчищаю мелкую рыбешку – биржевых маклеров.
– Хорошие пальцы, – насмешливо бросила она. Я действительно малость мухлевал при раздаче. – Я Джой. Без фамилий.
Я не сдержался и, как сопливый мальчишка-фанат, выпалил, что и так знаю, кто она.
– Позвольте мне сыграть с вами, пожалуйста, – сказал я.
Ее смех был полон презрения, однако мой визаж пришелся ей по нраву. Так, в компании еще двоих, предназначенных на съедение, я и оказался с ней за одним столом, но в отличие от них еще играю.
Мы едва не умерли от счастья, когда они велели нам нести карты. Те двое потратили немало денег на свои. Я же купил первую попавшуюся колоду за углом, на бензозаправке. Мордашка выразительно промолчал, когда увидел логотип компании на их рубашках.

Мои сопризывники отстрелялись едва ли не быстрее, чем я ожидал, но мне незаслуженно везло, и я держался. Большая тройка не возражала. Я выказывал им почтение. На мне был мой самый дорогой костюм. Мордашка щеголял во фраке без галстука, Джой – в платье, в котором не стыдно было бы и в церковь пойти. Только Денно был в зеленой футболке, заляпанной соусом.
Он-то и сорвал большой куш.
– Ну, как дела? – спросил он.
– Для меня честь играть с вами, – сказал я.
Случайные жертвы отделились от стены и очень вежливо поблагодарили леди и джентльменов за потраченное время, как будто тем было не насрать, здесь они или нет. Жертвы ушли.
– О темпора, о морес, – вздохнула Джой.
Денно ругнулся сначала по-русски, потом по-гречески.
Новая раздача. Мне выпал стрит. Я не стал слишком задирать ставки. Очередь Джой показывать карты. Эта женщина полностью оправдывала свою репутацию: лицо у нее было как кремень.
– Так-так, – сказала она наконец. Еще раз обвела глазами свои карты и медленно опустила на стол весь веер.
Денно свистнул. Мордашка ахнул и откинулся на спинку стула.
Двойка пик; семерка и валет треф; бубновая восьмерка; и еще одна карта, которой я никогда раньше не видел.
Изображение пожилой дамы, сделанное желтым и черным. Меховое пальто, в одной руке сумочка, в другой – сигарета на длинном мундштуке. Насекомые вьются у ее лица, ползают по манто.
– Черт, – ахнул Мордашка. – Прокляни меня господь.
– Полный улей, – сказала Джой. – Дама пчел.

Она вынула блокнот, раскрыла его, написала что-то внутри и передала Мордашке, тот, горестно вздохнув, расписался на открытой странице и передал блокнот Денно. Желтая карта глянцевито поблескивала на столе бок о бок с красными и черными. Женщина на ней была нарисована в том же стиле, что и остальные фигуры, также обведена каймой, и у нее вместо ног тоже была вторая голова и плечи.
Денно передал блокнот мне.
– Подпишись, где точки, – сказал он.
– Я не понимаю, – ответил я.
В комнате воцарилась минутная тишина.
– Не может быть, – колко выдохнул Мордашка.
– Что это такое? – спросил я.
– Ну, тогда мазел тов  тебе, – сказал Денно.
– Хорошо, что ушли те двое, – заметил Мордашка.
– Ну да, чтобы удобнее было морочить новичка, – сказал я. – Круто.
– Имей уважение к старшим, – бросил Денно.
Он подошел к книжной полке и снял с нее обтянутый кожей томик «Правил игры в покер» Робертса. Пролистал страницы и сунул мне под нос книгу, открытую на нужной странице.
Глава называлась «Когда карты на руках у игрока содержат скрытые масти».
– Полный улей, – прочел я. – Дама пчел плюс один валет темной масти плюс три нумерованные карты, общее достоинство которых равняется простому числу.
Там было еще что-то, но он захлопнул справочник прежде, чем я успел прочесть.
– У меня тоже есть такая книга, – возразил я, – и я не помню…
– Твоя книга совсем не такая, уж можешь мне поверить, – сказал он, ставя справочник на место. Я робко предъявил ему мой стрит. – Ой, я тебя умоляю, – отреагировал он. – Мне даже смотреть на это больно.
– Подписывай, – повторил Мордашка. – Ты должен Джой услугу, которую тебе не захочется ей оказать.
– Какую услугу?
– Ты слушаешь или нет? – возмутился Денно. – Тебе же сказали, ту, которую ты не захочешь оказать. Подписывай. У тебя год и один день сроку. И не заставляй ее просить.
Похоже, это был не розыгрыш. Все говорили и вели себя серьезно. У меня зазвенело в ушах. Я снова взглянул на карту, на крупных насекомых с большими жалами. Все следили за мной.
На страничке в блокноте Джой было написано «1) Д. П. Услуга», и три подписи. Я добавил к ним свою.
Мордашка захлопал в ладоши. Джой кивнула и забрала свой блокнот. Денно налил мне дорогого вина.
– Давненько уже я не был свидетелем посвящения, – проговорил Мордашка.
Он собрал карты. Я наблюдал, как желтая дама с логотипом заправочной станции на рубашке смешалась с остальной колодой. Он принялся тасовать.
– Мое было в Москве, – добавил он. – В 66-м.
– Твое посвящение? – переспросил Денно. – А мое в Киншасе. Одиннадцать лет назад.
– Свонси, клуб игры в бридж, – уронила Джой.
Я молчал. Мне везло в раздаче. Шла хорошая карта, так что удалось даже немного отыграться. Я больше не думал о том, что случилось. Про услугу тоже никакого разговора больше не было.
– Ну, как, доволен? – снова поддел меня Мордашка.
Та карта больше не показывалась. Я потер пальцами колоду – карты как карты, обычные, дешевые даже на ощупь.
Когда игра была окончена и мы все уже собирались уходить, я, сохраняя вид полнейшего безразличия, подошел к полке и взял с нее справочник. Просмотрел сначала содержание, потом указатель в поисках Дамы пчел, Пчел, Скрытых мастей, Мастей (скрытых). Ничего.
Тут я вспомнил про остальных. Они молчали и снисходительно наблюдали за мной.
– Благослови его господь, – произнес Денно.
– Игра окончена, – сказал мне Мордашка. – Теперь ты уже ничего там не найдешь.
И бросил все три колоды в урну. Я все еще читал о типах раздач. Ничего похожего на Полный улей среди них не значилось.
– Посвящение бывает только раз в жизни, – сказала Джой. – Так что купи себе приятную безделушку, на память.
Она стояла у двери и спокойно ждала, пока я рылся в урне, вылавливая среди сигаретных окурков карты своей колоды и отряхивая их от пепла.
Я собрал всю колоду. Дамы пчел в ней не было. Правда, три лишние карты все же нашлись, но это были джокеры и инструкция, как раскладывать солитер.
Я взял у Джой адрес и триста сорок семь дней спустя отыскал ее и оказал ей услугу, делать которую мне не хотелось.

Во второй раз я увидел скрытую масть в Манчестере.
Это случилось шесть лет спустя. Я не был в числе лучших игроков в покер, но своего не упустил бы, а кроме того, я диверсифицировался и мог обыграть вас в баккара, вист, румми, бридж, фараон, двадцать пять, юкер, железку, канасту, уругвайскую канасту, пангинге, снап. Короче, во что угодно. А главное, я придумал, как делать в них ставки. Свою первую машину я выиграл в тарбиш. Это только подогрело мой аппетит.
На Зерновой Бирже проводился «ИгроФест» (так они его называют). В основном там семьи с ребятишками играют во всякие детские штуки. Редкие профессионалы забрели туда случайно или пришли в компании друзей. В комнатушке, временно отгороженной в углу большого зала, нас собралось пятеро. Мы были пьяны и веселились, играя во всякую ерунду на мелочь.
Кто-то предложил «Старую Деву». Это когда из колоды сначала убирают одну даму, потом пятьдесят одну карту сдают, и каждый вытягивает карту у соседа, а если у него есть к ней пара, то сбрасывает обе, и так по кругу, а тот, у кого окажется дама без пары, она же Старая Дева, проигрывает.
Любитель скажет, что тут все зависит от удачи. На самом деле ничего подобного.
Мы придумали, как будем делать ставки. Каждый клал в горшок несколько монет, и тот, кто сдавал все карты, выходя, забирал часть выигрыша. Тот, кто оставался со Старой Девой на руках, терял вдвое. День был чертовски жаркий, на улице пекло, и я помню, как столб раскаленного света валился в комнату через высокое окно, так что наш стол засиял.
Я уже вышел и посиживал в сторонке, прикарманив свою долю выигрыша. Остальные таскали друг у друга карты и с торжеством сбрасывали пары. За столом осталось трое. Снова тянут. Пары вниз. Двое. Женщина двадцати с небольшим лет, земляничная блондинка с бобом на голове, в кожанке, слишком потрепанной, чтобы не быть из секонд-хенда, против пухлого, подслеповатого мужика средних лет в вельветовом пиджаке. Мы смотрели, как они обмениваются и сбрасывают карты, как вдруг кто-то из них вскрикнул, и я нахмурился – оба глядели друг на друга в упор, а в руках у каждого было по одной карте.
– Мы что, где-то напортачили? – спросил кто-то. – Обсчитались?
Мужчина показал свою карту: дама пик. Он проиграл.
Все взгляды устремились на женщину. Она сидела, широко распахнув глаза. Глянула на меня. Рубашка ее последней карты ничем не отличалась от других. Я почувствовал, что трезвею.
– Покажи, – сказал я ей.
Она опустила карту на стол картинкой вверх. На тускло-сером фоне белым цветом были нарисованы два обрывка цепи, по четыре звена в каждом.
Женщина сглотнула. И сказала:
– Восьмерка цепей.

Кто-то пошел закрыть дверь.
– Что теперь? – спросил ее партнер. Он был напуган. – Я не знаю, что делать.
– Никто не знает, – сказал я.
– Я обычно играю в джин, и я не… А что говорят правила?
Высокий парень по правую руку от молодой женщины уже листал потрепанного карманного Хойла. Толстяк сверялся с игровым сайтом на экране телефона.
– Что-то я ничего не понял, – заговорил паренек лет семнадцати. – Что это было?
Тут я сообразил, что если он действительно не понимает, то все остальные, по определению, должны понимать. Так всегда бывает, не понимает кто-то один.
– Это твое посвящение, – сказал я ему. – Просто смотри и слушай. У кого-нибудь еще такое было? – обратился я к остальным. – Когда-нибудь?
Парень, который перелистывал справочник, поднял руку.
– Я получил эту карту при раздаче, – сказал он. – Она взяла ее у меня. Так что так. – Он начал читать: – «“Старая Дева”: правила для скрытых мастей». Что там было цепей?
Я сказал:
– Восьмерка. – Но мужик, который остался с дамой, перебил меня.
– Вот оно, – сказал он, щурясь в телефон. И даже выдохнул от облегчения. – Я все равно в проигрыше, – произнес он. – Я проиграл.
Я видел, что паренек готов опять пожаловаться, что ничего не понимает, и предостерегающе поднял палец.
Молодая женщина нервно облизнула губы.
– Все равно должен быть какой-то штраф, – проговорила она. – Хоть какой-то.
Толстяк помешкал, потом кивнул и протянул ей телефон. Она стала читать. Никому из нас в голову не пришло спросить, что там, но я перехватил взгляд парня со справочником, и он ответил мне едва заметным обнадеживающим кивком.
– Нормально, – сказала блондинка. Было видно, что она напряжена, но не паникует. – Ничего, не так все плохо.
– Правда же? – поддержал ее недавний противник по игре. – Бывает и хуже, верно?
– Это не так плохо.
Мы все выдохнули. Я собрал карты, смешал их и перетасовал. Напряжение спало, и мы на радостях начали делать глупости. Я запустил карточную ленту из ладони в ладонь, карты весело запрыгали вокруг. Все обрадованно закричали и захлопали.
– Я так ничего и не понял, – сказал тот мальчик. – Можно мне взглянуть?
Он протянул руку, а я снова запустил карты так, что они сначала встали между нами мостом, а потом аккуратно легли одна на одну перед ним на стол. Засмеялись все, даже женщина, которой выпала цепная восьмерка.
– Попробуй, – сказал я. – Хотя я бы на твоем месте губу не раскатывал.
Он пересмотрел всю колоду, но той карты, разумеется, так и не нашел. Не спрашивая, он взялся за мобильный телефон, но игра уже кончилась, и потому ни на том сайте, ни на каком другом ничего о скрытых мастях уже не было.

Блондинка собиралась долго, то и дело поглядывая на меня. Она явно хотела, чтобы я ее подождал.
– Как у тебя здорово получается, я про это, – сказал толстяк и сделал быстрое движение пальцами.
– Тренируюсь каждый день, – ответил я. – Жонглирую, фокусы показываю.
Он воровато оглянулся. Женщина надевала пиджак. Он понизил голос.
– Сначала я даже думал не давать ей телефон, – прошептал он. – Восьмерка – это неплохо. Ей, можно сказать, повезло, ведь…
Я покачал головой, показывая, чтобы он не рассказывал мне больше.
– Но если бы она видела, что там написано про девятку, – сказал он и тоже покачал головой. – Или про шестерку. А если бы ей попалась двойка ножниц!..
– Но ей же не попалась, – оборвал я. С его стороны было грубо так говорить. – На если бы да кабы надежда плохая.
Он отошел, как только блондинка направилась к нам, и дружески махнул мне рукой. Как будто я был не лицемер. Как будто все мы, игроки, не возлагаем наши надежды изо дня в день на всевозможные если бы да кабы.

То событие, на которое я возлагал такие надежды в молодости, непрестанно крутя между пальцами карты, тренируясь в фокусах и пассах, так и не произошло. Правда, я и сам толком не представлял тогда, что именно должно со мной случиться, – мне рисовалось что-то фантастическое, эпохально-важное, связанное с деньгами, броское и в то же время тайное.
Позже я если и мухлевал, то нечасто и по мелочам, чтобы не привлекать внимания; все мои крупные выигрыши я взял честно. Но иногда, если располагали ставки, игра, соседи по столу, состояние моих финансов и настроение, я позволял себе перехватить удачу невидимым движением тренированных пальцев, не дать карте уйти к другому игроку, которому, как я знал, она тоже была нужна.
Когда я бывал сильно пьян, то мог показать трюк-другой Белинде. Она любила смотреть, как я показываю, а я любил смотреть, как она смотрит, как я показываю. Иногда я называл ее Цепочкой. Иногда она называла меня Пчелой.
Ей чаще везло, чем мне, она больше ставила, лучше меня разбиралась во взятках, прикупах и комбинациях, но и проигрывала тоже больше. Однажды мы с ней подсчитали, и оказалось, что мы зарабатываем практически одинаково.
Мы ездили в Париж ради искусства. Летали в Бразилию, где фотографировали статую Христа. Играли в «сходи, поймай» в Бухаресте. Мы любили наблюдать друг друга за карточным столом, но редко играли один против другого, ведь мы читали друг у друга по лицу, как по книге.
Телефонными номерами мы обменялись еще в тот день, в Манчестере, но позвонила она только через несколько недель, и, поскольку настроение у нее было хорошее, я решил, что она разобралась с тем штрафом.
Она не спрашивала меня, мухлюю ли я в игре, а я ничего ей не объяснял, но против нее я не смошенничал ни разу, хотя знал, что она, как настоящий опытный игрок, все равно меня подозревает.
Первый год мы мало говорили о скрытых мастях, так только, изредка, да еще называли друг друга этими дурашливыми кличками. Иногда она вдруг пропадала куда-то на день-другой, а потом возвращалась усталая и задумчивая. Я знал, что это как-то связано с тем штрафом, и ничего не говорил.
Однажды в Вегасе онколог из Канады в шутейном разговоре ляпнул, что в барахе тоже есть свои скрытые масти. Меня так напугал оборот, который стал принимать наш разговор, что мы немедленно извинились и ушли.
Я понимаю интерес к испано-итальянской колоде, к немецким картам с их отличными цветами, к ганджифе и всему такому прочему, но сам я всегда оставался поклонником стандартной французской колоды – руанне из пятидесяти двух карт. Мне по душе была стоящая за этими кусочками картона долгая история, полная многочисленных изменений и ошибок, в результате которых мы имеем теперь и королей-самоубийц, и одноглазых валетов. Мне импонировало новшество вращательной симметрии, благодаря которому два перевернутых изображения не являются зеркальными отражениями друг друга. Я любил эффектную красно-черную гамму, на фоне которой особенно выделялись цвета скрытых мастей – голубой, зеленый, серый, белый, как у цепей, желтый, как у пчел.
– Я только один раз видела другую масть, – осторожно обмолвилась мне однажды Белинда. – Девятку зубов. Но недолго, всего одну секунду.
Проблема в том, что открыто обсуждать скрытые масти нельзя, это считается дурным тоном; с другой стороны, раз уж ты все равно посвящен, то неплохо было бы знать, какие правила для каких комбинаций из каких именно мастей и в каких играх встречаются – просто так, на всякий случай. А прочитать про них, по понятным причинам, удается очень редко.
Вот почему, как ни блюди хороший тон, рано или поздно все равно услышишь – или сам спросишь, – а что это за птица над головой у детектива ножниц? И где потерянное звено девятки цепей? Почему туз плюща растет на костях?
Иногда у людей возникает такое чувство, будто они знают эти карты, даже если они никогда сами их не видели.
– Мне кажется, все идет к тому, что мы все же познакомимся с иными из них поближе, – сказала мне однажды Белинда. – Так или иначе.
В общем, выбирай, кому что нравится.

Третий раз был в Люблине.
Мы играли в бурэ в секуляризированной церкви. Двух моих оппонентов я знал раньше, с одним даже дрался когда-то на кулаках. Мы с Белиндой играли по очереди: она стояла у меня за спиной, ее ладонь лежала у меня на плече. Ей были видны мои карты, но ничьи больше.
Я взял свои карты в руку. Их было пять. Одной из них я никогда раньше не видел.
Одна, две, три, четыре дымовых трубы на фоне голубого неба выпускают в него стилизованные синие облачка дыма.
Я ничем себя не выдал. Рука Белинды на моем плече дрогнула. Я знал, что этого никто не заметил, но для меня это было равносильно тому, как если бы она вдруг вскрикнула: «О господи!».
Я старательно припоминал все, что слышал когда-нибудь о четверке дымоходов. На что она способна в комбинации с другими моими картами. Я взвешивал возможности.
Ставили по-крупному. Мое напряжение все возрастало. Когда я наконец выложил свои карты, не могу описать вам, до чего приятен мне был полувздох-полувскрик всеобщего изумления. Люди прикидывали, во что обойдется им мой выигрыш в долгосрочной перспективе, вздыхали от зависти, каменели при виде моей карты.

В тот раз никто не спрашивал, что это такое было. Все присутствующие были посвящены заранее. Единственный такой случай в моей практике.
Игроки отдавали мне все, что было у них в карманах. На бумажках писали мне записочки со своими секретами. Я недоумевал, что я буду делать со всеми ключами и лошадьми, которые теперь принадлежали мне. Я не только получил при раздаче скрытую карту; я сумел хорошо ее разыграть.
Потом я не однажды говорил себе, что сделал это под влиянием минутного порыва, в каком-то помрачении рассудка. Но тогда просто сработала привычная ловкость рук, которую я тренировал годами.
Когда все уже расслабились и бывший военный с тяжелым лицом взял колоду и стал собирать со стола карты, я, почти не глядя на него, взял в руки свои карты и, смеясь над чьей-то остротой, смешал их и протянул ему. Не знаю, вздрогнула ли в тот миг опять рука Белинды. Сам я нисколько не боялся, что банкомет или кто-то другой заметит скользящее движение моего пальца, которым я отделил от других карт четверку и отправил ее себе в рукав.

Я не знал, будет ли она еще там, когда я приеду домой. Но когда я, закрывшись в своей ванной, закатал рукав, она оказалась там: лежала и ждала, когда ее вернут в колоду, чтобы уйти тем же путем, каким пришла.
– Придется тебе еще подождать, – прошептал я.
Четыре трубы, две дымом вверх, две вниз, изрыгали толстые сине-черные клубы в голубое небо.
Мне вдруг стало стыдно. Я убрал карту.
«Вот это была игра», – вот и все, что Белинда и я говорили потом о той ночи. Наша жизнь шла своим чередом. Выигрывали мы больше, чем проигрывали.
Я обернул карту в прочный прозрачный пластик и хранил ее в бумажнике. Мне не хотелось ее помять. Иногда я вынимал ее, чтобы взглянуть на коренастые кирпичные трубы, но уже через две секунды мне становилось не по себе, и тогда я переворачивал ее и еще несколько секунд разглядывал рубашку.
Мне доводилось играть и супердорогими колодами, и дешевыми пластиковыми, купленными где-нибудь на бензозаправке. Профессиональная колода не должна быть вычурной; поэтому мы предпочитаем рабочих лошадок фирмы «Байсикл», и чем потрепаннее, тем лучше. Бессмысленный орнамент их рубашек не меняется годами. Хотите разнообразия? Пожалуйста, они бывают синие и красные.
Мы как раз играли стандартной красной колодой, когда мне сдали четверку дымоходов.
Я продолжал тренировать пальцы. Слушал истории о скрытых картах. Мое внимание возрастало вдвое, если речь шла о комбинациях с дымоходами. Раньше я никогда не был суеверным, но тут у меня выработалась одна привычка. Мне нравилось чувствовать свою карту кожей. Чтобы она плотно прижималась ко мне во время игры.
Когда мне предстояла серьезная игра с особенно крупными ставками, я вынимал мою четверку из ее футляра – смешанное чувство восторга, удивления, сожаления и облегчения оттого, что она все еще на месте, у меня так никогда и не прошло. Я клал ее на внутреннюю сторону руки за широкую резинку, которую надевал под сорочку чуть выше запястья, в мое зарукавное хранилище. С ней я чувствовал, что удача на моей стороне, – вот как я объяснял себе это.

Некоторые транспортные компании оставляют на своих сухогрузах каюты для пассажиров. Так можно перебраться через Атлантику. До нас дошел слух, что на одном из таких судов играют по-крупному. Разумеется, мы тут же купили билеты. Получилось дорого, хотя путешествовали мы не на круизном лайнере и из своей каюты видели не бассейн с голубой водичкой, а заставленную контейнерами палубу.
Два дня мы сторонились других пассажиров. На третий, как раз перед игрой, я вышел пройтись, когда кто-то хлопнул меня сзади по плечу.
– Эй, парнишка!
– Мордашка!
Я страшно удивился – оказывается, он еще живой! Но он даже почти не изменился.
– Надо было догадаться, что встречу тебя здесь, – сказал он. – Я слежу за твоей карьерой.
Белинде он очень понравился. Он флиртовал с ней напропалую, но никогда не переходил границы. Рассказывал ей красочные истории о нашей первой встрече. Изобразил, какое у меня, по его словам, было лицо, когда мне выпала дама пчел, причем сам даже не позаботился узнать, посвящена она или нет.
Вечером я, как всегда, вложил свою карту в маленький кармашек на запястье и прищелкнул резинкой, прежде чем покрыть ее сорочкой и пиджаком. Все собрались в импровизированном салоне, где пили мохито до захода солнца.
Игроков было семеро. И со всеми, кроме одного, мне уже доводилось сидеть за столом раньше: мир ведь тесен. В этот раз стол со мной, Белиндой и Мордашкой делил программист-маронит, которого я уже раз обставил на игре в свинку; французский издатель, который был однажды моим партнером в сокрушительной партии в бридж; судья из Южной Африки, известный как криббедж-убийца; и сам капитан, самодовольный сморчок в рубахе из синей парчи. Он-то и был новеньким. Но мы понимали, что вся эта затея с картами – его ума дело, а значит, он будет играть по-крупному.
Разумеется, он и выбирал игру. И, разумеется, техасский холдем. Я закатил глаза.

Левантиец оказался слабее, чем я помнил. Судья был осмотрителен, но непредсказуем и умен. Издатель потихоньку наращивал ставки. Мордашка играл в точности как раньше.
Моей главной соперницей была Белинда. Мы с ней рвали друг друга на части.
Капитан вообще почти не умел играть и сам этого не понимал. Он хорохорился. Говорил всем, чья сейчас очередь ходить, чья – делать ставки, подсказывал, кому что нужно выиграть. Все мы тихо его ненавидели. И не посылали его к черту только потому, что это был его корабль, его стол и его затея.
Я играл хорошо, но Белинда играла лучше. И выиграла у меня с двумя парами. В ярости я прокрутил одну из своих карт вокруг костяшек. Программист поднял за меня тост, судья зааплодировал. Белинда мило улыбнулась и без долгих церемоний забрала у меня несколько тысяч долларов.
Была уже глубокая ночь, небо нависло над нами как свинцовый лист. Мы переменили карты. Капитан вынул из ящика новую колоду и перебросил ее Мордашке.
Снова «Байсикл». Красные рубашки. Мордашка вскрыл упаковку и сдал нам по две карманные карты.
Обычно серьезные игроки просто кладут их на стол лицом вниз, но в ту ночь мне хотелось держать свои в руках, как показывают в кино про ковбоев. Пара троек. Неплохое начало.
Все делают ставки – ставят помногу, – никто не выбывает. Мордашка сдает флоп: три общие карты, лицом вверх. Шестерка, десятка, трефовый валет. Хорошее предчувствие сменяется у меня плохим и снова хорошим. Мордашка подмигивает. На этом раунде торговли мы теряем мистера IT. Я вижу его насквозь и потому не удивлен.
Четвертая общая карта, терн. Ну, здравствуйте, Шарлемань: Его Червонное Величество до сих пор скромничал, но вот, наконец, и он. За столом перешептывания и шорох. Белинда тиха, как всегда, когда считает, но в этот раз она даже тише обычного: значит, у нее либо все хорошо, либо все плохо; я решаю, что хорошо. Судья выбывает. Издатель посылает мне воздушный поцелуй и следует за ним.
Мордашка заставляет нас ждать, долго раздувает щеки. Наконец и он присоединяется к выбывшим.
Моя очередь ставить, и, пока я размышляю, глядя на красные рубашки карт моего оппонента, похожие на лодочки без людей, в голову мне вплывает название комбинации, о которой я слышал давным-давно.
Она называется бойлерной: десятка, валет, король, тройка и четверка дымоходов.
Я начинаю думать о возможном выигрыше. О том, что я могу унести с этого стола, кроме денег. И вдруг ловлю себя на том, что с холодным удивлением, почти с усмешкой, думаю: «Так вот он, тот самый случай».
И пока эта мысль проносится в моем мозгу, а руки сохраняют каменную неподвижность в глазах всех смотрящих, мои пальцы невидимо для других отделяют ненужную мне больше вторую тройку и отправляют ее в ад, то есть в мое зарукавное хранилище, где моя краденая карта выползает из-под резинки, потихоньку подвигается к краю рукава и кончикам пальцев, выползает наружу и занимает свое место среди других карт. Все это я проделываю в доли секунды, благодаря одной только ловкости рук, совершенно незаметно для окружающих.

Белинда в игре, и капитан, конечно, тоже, на что я и рассчитывал: мне все равно, что у него там на руках, все равно он не сможет побить мою комбинацию, мою выигрышную комбинацию. Я готов.
Ставки сделаны, и Мордашка сдает ривер – пятую открытую карту. Она легко скользит из его руки на стол. Мигает свет, все ахают и всё замедляется, потому что карта, вынутая из колоды последней, пятая карта на столе, отличается от других.
Это четверка дымоходов.

– Ох ты, черт, – это говорит Мордашка.
– Мон дьё, – слышу я еще, и: – О, боже мой.
Это Белинда.
Я смотрю на голубое посреди черного и красного. Общая карта скрытой масти. Любой может теперь присоединить ее к своей комбинации.
Корабль слегка кренится, и долю секунды я вижу снаружи черную ночь, и еще мне кажется, будто палуба гудит под чьими-то шагами: кто-то высокий, в длинном пальто, осанистый и строгий, заглядывает, покуривая, в иллюминатор и с суровым любопытством смотрит на нас, удовлетворенный.
Я слышу, как капитан говорит:
– Что? Что это все значит?
А Мордашка отвечает ему:
– Заткнись и смотри, да веди себя достойно, это твое посвящение.
Белинда смотрит прямо на меня, у нее открыт рот, глаза вытаращены.
Мои пальцы в отчаянии погружаются в рукав так глубоко, что вы и не поверите, но той тройки и след простыл. Я сам сунул ее куда-то так небрежно, что теперь не знаю, где она, и не могу ни вынуть ее, ни убрать назад другую карту – все видят, что карт у меня на руках две, значит, две их и должно остаться.
Но одна из моих карт – четверка дымоходов, и точно такая же лежит на столе, а ведь четверок дымоходов не может быть две, одна – и то сомнительно.
Мордашка смотрит на меня и говорит:
– В чем дело, паренек? – переводит взгляд на Белинду, с нее – на стол, на карты в моих руках, снова на меня, выражение его лица меняется, и он буквально стонет: – О нет, паренек, только не это, паренек, о нет, только не это, – а в его голосе столько тоски и страха, сколько я никогда не слышал.
– Что это такое? – продолжает трещать капитан. – Что это за карта?
Я хочу сфолдить, но Мордашка хватает меня за запястье.
– Парнишка, я так не хочу видеть то, что, как мне кажется, я сейчас увижу, – говорит он тихо. – Судья, – произносит он громче, – возьмите книгу правил. – Он тянет мою руку вниз. – Найдите «Скрытые масти», – добавляет он.
Все смотрят на мою опускающуюся руку, кроме Белинды. Она смотрит в свои карты.
– Найдите раздел «Мошенничество», – продолжает Мордашка. – Подраздел «Наказания».

Карты Белинды вздрагивают в ее ладони, когда она свободной рукой тоже хватает меня за запястье. Она сильнее старика Мордашки. Мои карты снова поднимаются.
– Я отвечаю, – говорит она.
– Мы на середине игры, – возражает он.
Она командует:
– Судья, смотрите «Выравнивающие обстоятельства».
Даже капитан молчит, пока судья переворачивает страницы.
– Двойка, четверка, шестерка, восьмерка, десятка включая карту цепей, – громко читает она. – Имеет преимущественное право во всем. Такую руку ничто не может побить. Выигрывает… любой предмет в комнате по желанию игрока.
Она поднимает глаза.
– А я выбрала свой приз, так что держите свои лапы от него подальше, – говорит Белинда. Она смотрит на карты у меня в руке. – Не смотреть, не трогать, не переворачивать. Просто положи их на стол лицом вниз и пододвинь ко мне.
Судья смотрит на карты на столе.
– Если у нее восьмерка и двойка, – говорит он, – она выигрывает. Но есть еще штраф победителя…
– У меня двойка червей, – отвечает Белинда. Голос у нее уставший, но она улыбается мне. – И восьмерка цепей.
Все вздрагивают.
– Подожди, – шепчу я. – Какой штраф?
Никто меня не слышит. Белинда опускает свои карты на стол.
– Я выиграла, – говорит она.
– Какой? – продолжаю шептать я.
– Я выиграла, и в качестве приза я выбираю карту, – объявляет Белинда. Смотрит на мои карты, пока ее собственные ложатся на стол. Потом встречает мой взгляд и улыбается. Она всегда видела меня насквозь. Я не сомневаюсь, что и теперь она выберет правильно.

За склонами

Маккалох заварил в стакане чай и вышел с ним в магазин, где обнаружил молодых женщину и мужчину, они разглядывали товар. Колокольчик на двери не звякнул, когда они вошли. Снова заедает.
На обоих были серые штаны из грубой ткани с оттопыренными карманами и рюкзаки через плечо. Маккалох кивнул им, присел на высокий табурет за прилавком. Взял пульт, нацелил его на телевизор и убавил звук.
Девушка улыбнулась:
– Если вы из-за нас, то не надо.
Она была высокой – выше, чем ее спутник, – загорелой и мускулистой, длинные светлые волосы собраны в замысловатый узел. Девушка окинула Маккалоха дружелюбным, но откровенно оценивающим взглядом.
– Откуда вы? – спросил Маккалох.
– Свонси. – В ее громком голосе он уловил легкий акцент. – Вы, судя по выговору, тоже нездешний.
– Теперь уже здешний.
Магазин Маккалоха был когда-то гостиной его дома. Теперь полки с товаром покрывали три стены, а середину занимали прилавки с образцами. Побелка кое-где облупилась. Все это он видел в большом выпуклом зеркале напротив входа, которое досталось ему от прежних хозяев вместе с домом.
Как почти в каждом магазине на острове, летом его витрина пестрела яркими пластиковыми мячами, полотенцами и ведерками. Все это добро он собрал, упаковал и убрал на зиму в кладовую всего неделю назад.
Молодой человек вдумчиво и неспешно перебирал наваленные в корзинах безделушки, игрушки и сувенирное мыло в виде фигурок коллаборантов. Маккалох заметил, что его темные волосы уже начинали редеть на макушке. Девушка перелистывала книги.
– Как вы сюда попали? – спросил Маккалох.
– Приехали на раскопки, – ответила она.
– Кажется, я слышал, – сказал он. – В Бухте Свободы.
Посетители переглянулись.
– Нет, – произнесла женщина. – Мы в другом месте, в Банто.
– Значит, я ошибся. А что там, в Банто?
– Вот и скажите нам сами, – отозвалась она. – Вы же мистер Здешний.
– Очко, – сказал он. – Но там ничего нет. Так, фермы одни. Езды около часа. Вы уже там были?
– Мы только что приехали, – проговорил молодой человек так тихо, что Маккалоху пришлось напрячься, чтобы расслышать. – Точнее, вчера, поздно ночью. Сейчас вот закупимся и сразу туда.
Он положил на прилавок брелок для ключей – изогнутую фигурку, топорно вылитую из пластика.
– Четыре фунта, – сказал Маккалох. Молодой человек приподнял бровь.
– Здесь же ничего не делают, – пояснила девушка. – Все привозное. Дома и то дешевле купишь.
– Да, но это уже будет не то, – сказал парень и отсчитал монеты. – Черт возьми, Соф, мы так скоро разоримся.
– Без чипсов я никуда не поеду. – Она поставила на прилавок корзину, а Маккалох пробил ее покупки и рассовал их по бумажным пакетам.
– Надолго к нам? – спросил он.
– Я на три недели, – ответила она. – Уилл на месяц. Профессор до февраля. Никола Гилрой, слышали?
Она взглянула на него так, словно ждала, что он сразу узнает это имя, и кивнула на прилавок с книгами. Они лежали вперемешку с фото коллаборантов и дешевыми допотопными гидами-путеводителями по туристическим местам острова. Не обошлось, разумеется, и без измышлений в духе нью-эйджа, умозрительных до абсурда.
– Не в курсе, – покачал головой Маккалох.
Когда девушка открыла дверь, звонок опять промолчал.
– Спасибо, – сказала она. – Может, еще увидимся.
– Элам – единственный здесь город, так почему бы и нет. Тут есть клуб, называется «ЧатАп», на Толтон. – И он показал направление. Он знал, что они удивятся: неопрятный мужик лет пятидесяти от роду, хозяин мелкой лавчонки, и вдруг говорит о клубах. – Лучший в этих местах бар – «Кони-Айленд». В двух минутах ходьбы отсюда. Я часто там бываю. Отдыхаю от бакалеи.
Когда они ушли, он перелистал книги. В двух обнаружились указатели, но фамилии Гилрой там не было.
Маккалох подошел к двери и стал смотреть на юг, где в самом низу, в ложбине, лежала главная городская площадь. Было еще светло, но в центре уже разгорались неоновые огни. Муниципалитет недавно ввел зимнее расписание, а значит, несколько недель подряд освещение на улицах будет зажигаться бессмысленно рано. Элам постепенно заполнялся рыбаками, поднимающимися из гавани, и клерками, спешащими в парки, где отцветали поздние пахучие цветы.
Там, где уже не было витрин его благодушных конкурентов, куда не доносилось ежевечернее «у-у-ум-мп» игровых автоматов из аркад, которые в эти часы переполняли мальчишки, с облегчением стаскивавшие с себя и рассовывавшие по карманам школьные галстуки, и где городские улицы упирались в зеленую стену пышной растительности, земля уходила круто вверх и становилась склоном вулкана.

Буквы на вывеске бара «Кони-Айленд» отличались от тех, которыми были набраны объявления «Орешки! Пиво! Водка!» и обозначены туалеты. Маккалох потолкался между горластыми посетителями и нашел Чиверса в тот самый момент, когда Чиверс тоже заметил его и махнул рукой, подзывая за свой столик в углу зала.
Чиверс, как почти всегда, был в дорогущем пиджаке – дороже, чем у него, пиджаков вообще ни у кого на острове не было. Он был чуть старше Маккалоха, но такой же седой и крепко сбитый. Оба наслаждались своим ярким несходством – одетый с иголочки ушлый адвокат и лавочник в потертых штанах; оба были не дураки выпить, на чем и сошлись; похожие и вместе с тем совершенно разные, они наводили на мысль о двух версиях одного и того же человека, живущего двумя параллельными жизнями.
За столом с Чиверсом сидел аккуратный, бледный незнакомец. Лет ему было сорок с хвостиком, так что его ковбойка гляделась на нем чересчур молодо.
– Так что же? – говорил он Чиверсу, пока тот опрокидывал стаканчик виски. – Хозяин заведения, он из Нью-Йорка, что ли? – И он подвинулся, освобождая Маккалоху место.
– Пусть вот он объяснит, – сказал Чиверс. – Джон Маккалох, Даниель Паддик. Джон неплохо знает это место. Для чужака, конечно.
Старая присказка. Мы-то все тутошние, островитяне, а вот Джон Маккалох – он нет, он пришлый.
– Раньше тут был стрип-клуб, – рассказал Маккалох. – На вывеске значилось «Кани-Айленд». – Он поглядел на Паддика, врубается тот или нет. – Когда Джей купил это место и прибрал тут все как следует, ему только и делов было, что поменять на вывеске одну букву.
– Класс, – одобрил Паддик. – И часто люди ошибаются? В смысле, приходят сюда в поисках «Кани»?
– Ну, для этого нужен уж очень старый путеводитель, – сказал Маккалох. – А почему вы спрашиваете? Или вы тоже?..
Паддик улыбнулся, легко принял насмешку и купил всем выпить.
– А вы из Лондона? – спросил он у Маккалоха.
– Что, заметно?
– Ваш друг вас выдал. Хотя да. Акцент у вас сохранился, дай боже.
– Да нет, он даже сильнее стал, поспорить могу, – вставил Чиверс.
– Степни, – ответил Маккалох. – Давно это было. Хотелось уехать куда-нибудь подальше, да в языках я не силен, и деньги менять лень было.
Остров на задворках былой империи, формально независимый, на деле во многом еще сохранял с ней связь.
– Когда же это было?
– До новых раскопок еще. Думаете, я из-за них сюда приехал? – Маккалох покачал головой. – А вы как раз копаете?
Паддик кивнул:
– Я археолог. Вас тут, наверное, от нас уже тошнит.
Маккалох пожал плечами:
– Мои покупатели. Сегодня ко мне ваши студенты заходили. Вы ведь в Банто?
– Нет, – сказал Паддик. И отвел взгляд. – Там другие. Я в Бухте.
– Ясно. О вас я тоже слышал. А вот о тех, других, до сегодняшнего дня не знал.
– У нас с ними ничего общего. Они из другого института. Раскоп, методы, цели – у них все другое. Все. До мелочей. Думаю, они так же не ожидали встретить нас здесь, как мы – их.
На острове постоянно работали археологи – то одни, то другие, чаще всего в Бухте Свободы или у храма в Миллере, где посреди поля, прямо под носом у раздраженных коммьютеров, торчащих в пробке на кольцевой по пути из города или в город, из-под земли вставали раскопанные учеными-энтузиастами колонны в окружении перманентных рвов. Когда Маккалох почти три десятка лет тому назад приехал на остров, их еще не нашли. Тогда и о самом острове мало кто слышал, причем не только в Британии, что, разумеется, стало для Маккалоха главным доводом при выборе места. Вот почему, когда на остров хлынула вторая волна исследователей, он сильно забеспокоился.
Остров, как и следовало ожидать, заполонили туристы. Его постоянное население увеличилось. Столица выросла.
Но, как впоследствии оказалось, ненамного. Власти острова издавна проявляли сдержанность в монетизации остатков исторического наследия, необычную для обитателей столь небогатого клочка суши, и даже новые времена не особенно изменили их подход. Раскопки, девелоперы, туризм – все было под строгим контролем, к вящему недовольству представителей торговой палаты. Элам был сейчас лишь чуть больше, чем в те дни, когда сюда эмигрировал Маккалох.
Паддик задумчиво глядел в свой стакан:
– Кто вам рассказал про Банто?
Чиверс и Маккалох переглянулись.
– Девушка, рослая. Парень, невысокий, спокойный. Приходили в мой магазин. Думаю, вам лучше знать, кто они такие, вы ведь все друг друга знаете…
– Ладно, – сказал Паддик и залпом допил остатки. – Остров большой.
Когда он вышел отлить, Чиверс щелкнул пальцем сначала по его стакану, потом по стакану Маккалоха. Поднял бровь.
– Что это было? – спросил он. – Похоже, он задет за живое.
– Ученая братия, – сказал Маккалох. – Терпеть друг друга не могут – куда там до них юристам.
– Как вы смеете, сэр? Умираю от любопытства. Ах, вот бы сейчас щепотку старого доброго пентотала натрия. – И Чиверс изобразил, как он открывает потайное отделение своего перстня-печатки и подсыпает что-то Паддику в стакан.
– Шут гороховый, – буркнул Маккалох. Чиверс опять поднял бровь.
– Да брось ты, – сказал он с жутким лондонским акцентом. – От любопытной Варвары слышу.
– Возражение, – проговорил Маккалох. Они любили иной раз перекинуться словесными шаржами друг на друга: один изображал парня из народа, другой – утонченного адвоката.

Совмещенная с магазином заправочная станция отмечала центр деревни Банто. Собственно, это была даже не деревня – так, сколько-то убогих ферм, разбросанных по акрам сухой, кое-где поросшей пыльным кустарником земли.
– Я слышал, где-то тут теперь копают, – обратился Маккалох к кассирше, и та показала ему дорогу по карте. Пришлось проехать еще миль пять по направлению к вулкану. День был солнечный, и давно остывший конус почти растворился на фоне облаков, забрызганный у подножия яркими пятнами позднего цветения. Над склонами летали туда-сюда грачи, явно чем-то заинтригованные. У дороги стояла красная пластиковая стрелка с надписью: РАСКОП.
Между деревьями вилась тропа, а там, где она кончалась, стояли три большие палатки и два автомобиля. Чуть в стороне виднелось что-то вроде ямы с плоским дном. Маккалох, хотя и не уроженец, но давний житель этого острова, хорошо знал, что это такое.
К нему приближался охранник с перебитым носом борца.
– Я ищу Софи, – сказал Маккалох.
– Софию. – Девушка сама поправила его, выйдя из-за палатки на голос. При виде его она нахмурилась, и Маккалох впервые задумался над тем, как его поступок могут расценить со стороны – он ведь подслушал ее имя, а теперь явился сюда ее разыскивать. Это его смутило.
Тут из-за ее спины появился тот парень, Уилл. Маккалох вздохнул с облегчением.
– Вот и хорошо, – сказал он, когда охранник ушел. – Я как раз надеялся разыскать вас обоих.
Тут откуда-то вышла еще одна молодая женщина. Она была в грязном комбинезоне, на голове пыльная косынка – вылитая Клепальщица Рози.
– Зачем вы здесь? – спросила Софи.
– Просто из любопытства, – ответил Маккалох. – Об этом месте никто ничего не знает. А я тут проезжал, вижу – знак, думаю, дай заеду погляжу. – Он видел, что София колеблется. – Я могу уехать. Но вам ведь все равно придется делать образовательную программу для местных. Вот и потренируйтесь на мне, раз уж я здесь. А я сделаю вам скидку, когда вы в другой раз ко мне в магазин придете.
София улыбнулась. Что ж, остров небольшой, прочитал он ее мысли. Отношения с местными надо поддерживать.
– Подождите меня здесь, – попросила она и пошла к раскопу.
– Вы тоже здесь работаете? – спросил Маккалох у другой девушки.
– Меня зовут Шарлотта. Я представляю оппозицию.
– Паддик?
Она кивнула.
– Мы с Соф знакомы еще с Йорка, вот я и заехала поздороваться. Так проще, чем ей приезжать ко мне. – И она широко улыбнулась всем своим запыленным, веснушчатым лицом.
София вернулась рысцой.
– У проф работы выше крыши, – сказала она. – Но я могу вам кое-что показать. – И она повела его к палаткам. – Слышали что-нибудь о процессе сохранения?
Как будто можно жить на острове и ничего о нем не слышать.
Кирпичная кладка, обломки колонн и балок испокон веку торчали на острове из земли, высовывались из подлеска, но только во времена королевы Виктории взвод британских солдат под командованием офицера – любителя археологии раскопал здесь мозаичный пол, заинтересовавший ученых специалистов. Они налетели со всех сторон и потеснили на склонах вулкана раздосадованных фермеров: потомков солдат, ссыльных и тех, кто спасся при кораблекрушениях. А у них житье и так было не сахар – еле сводили концы с концами.
Единственное дошедшее до нас письменное упоминание о катастрофе, случившейся на острове в древности, содержится в кратком замечании Тацита: «Остров воспламенился. Боги не испытывали к жившим на нем пахарям ни любви, ни ненависти». Вулканологи утверждают, что несколько столетий до взрыва гора молчала, как молчит уже два тысячелетия после него. Не сохранилось ни свидетельств очевидцев, ни записок уцелевших – да и кто мог тогда спастись, куда было деваться людям с крохотного островка, заброшенного далеко в море? Только Плиний Младший в своем описании извержения Везувия подсказал позднейшим исследователям образы, подходящие для изображения той катастрофы, это от него они узнали про горящую тьму, и про столб дыма, и про жителей, которые задыхались на агорах от шедших из-под земли газов, и про пирокластический поток.
Текучая смесь горячего пепла и камней хлынула в города, затопила храмы, от нее закипело море. Возведенные людьми постройки, правда, устояли и превратились в артефакты, но порядком обугленные.
Когда археологи только начинали копать, они то и дело находили под землей пустоты. Похожие на норы, только без входов и выходов. Много лет подряд они просто взламывали их и вынимали оттуда кости и всякую труху, пока в 1863 году не услышали о некоем Джузеппе Фьорелли, который, раскапывая Помпеи, залил однажды в такую пустоту гипсовый раствор и дал ему застыть.
Это был первый в истории случай, когда возникшую гипсовую форму аккуратно освободили от земли и почва, расступившись, произвела на свет давно умершего человека.
Тела разлагались под землей, оставляя по себе миниатюрные склепы, пространства, запечатлевшие последнюю агонию умирающих. Люди как будто пытались оттолкнуть от себя смерть и так и застыли в позах боксеров, когда спеклись их напряженные мышцы. Окаменевший гипс воссоздал эти антитрупы, превратив их в подобия костяных фигур. Сохранилось все, даже форма их криков.
Сначала в Помпеях, потом на этом острове.
Пустоты, оставленные в почве острова мертвыми телами, были заполнены гипсом, результаты бережно извлекли на поверхность. Женщины, мужчины, дети, собаки и кошки, прирученные медведи среди развалин жилищ. Все они хранились теперь в музее, открытом специально для туристов на самом большом раскопе острова.
Иногда гипсовые слепки осторожно вынимали из витрин, переносили на борт самолета и отправляли за море на очередную выставку с названием вроде «Другие Помпеи». Самые знаменитые фигуры получили имена согласно тем позам, в которых они были найдены: «Влюбленные», «Непокоренный», «Бегущий».
В 1985 году Маккалох увидел их в Британском музее. И потом всегда настаивал на том, что та выставка никак не повлияла на его решение переехать в Элам.

– Все исследователи до сих пор пользуются одной и той же технологией практически в неизменном виде, – говорила София. В присутствии Маккалоха она вела себя настороженно, но от него все же не укрылось ее возбуждение. – Ну, почти. Но наша проф… Короче.
Она расстегнула молнию на самой большой палатке, Маккалох шагнул внутрь и тут же сощурился от ярко-красного солнечного света, сочившегося сквозь ткань. Внутри пахло потом. В каждой из четырех матерчатых стен было прорезано по окну, затянутому прозрачным пластиком и прикрытому занавеской.
Что-то сияло и переливалось на брезентовом полу.
Перед Маккалохом лежала половина человека. Это был слепок, он видел такие много раз: мужчина с вытянутыми вперед руками, под глазницами зияет провал рта. Правда, чуть ниже пояса его тело внезапно обрывалось, но Маккалоха поразило не это.
Слепок был отлит не из обычного грязно-серого, пористого гипса. Он был прозрачен, как кристалл или стекло.
Необычайную гладкость его будто отполированной поверхности лишь кое-где нарушали шероховатые вставки мелких камней. Внутри виднелись мутные потеки. Это обычная грязь взметнулась и застыла, превратившись в окаменелость, не хуже какого-нибудь ископаемого дерьма.
Маккалох опустился на колени. Ему хотелось разглядеть слепок поближе. Внутри того играли и преломлялись световые лучи.
– Мы испытываем новый процесс, – объяснила Софи. – Вместо гипса используется разновидность смолы. Каждый раз, найдя под землей полость, мы заливаем в нее два химиката, они вступают друг с другом в реакцию и образуют смесь, которая становится чем дальше, тем тверже. Проходит два, три дня и фигура готова, ее можно вынимать. Не трогайте.
– Я и не собирался, – сказал Маккалох.
– Со временем ее можно будет трогать сколько угодно, в этом весь смысл. Этот материал крепче пластика, и в нем нет пор. Но технология еще требует доработки. Разные составы, разное время застывания.
Ему хотелось провести ладонями по гладкому, сияющему лицу фигуры. Хотелось склониться к ее пустым глазам и заглянуть в них, посмотреть в их прозрачную глубину своими глазами.
– Мы не знаем, что стало с его ногами, – добавила София.
Торс горел. Может, он уже был таким, когда умер. А может, много веков спустя земля обрушилась и заполнила пустоты нижней части тела, наполовину стерев его из вечности. Наполовину его развеществив.
– Здравствуйте.
Маккалох встал и обернулся на голос.
У входа в палатку стояла женщина и стряхивала с рук пыль, строгим черным силуэтом рисуясь на фоне освещенной двери. Убранные назад волосы растрепались, из прически кое-где выбивались смоляные с сильной проседью пряди. Она сделала шаг вперед, в красное освещение палатки, и тогда Маккалох увидел ее лицо.

Никола Гилрой была на несколько лет моложе его. Ее глаза глядели с угрюмой и скорбной учтивостью. У нее были высокие брови, чуть запрокинутая голова, резкие черты лица и римский нос. Грязь покрывала ее с головы до ног.
– Проф, – обратилась к ней София, – все о’кей, правда? Я только…
– Все в порядке. – Женщина с усилием выдавила из себя улыбку. Голос у нее оказался на удивление тонким, почти писклявым. – Я так понимаю, это вас нам следует благодарить за чипсы.
– Я Маккалох, – сказал он. – Надеюсь, вы не возражаете, что я к вам заглянул. Живу здесь уже пропасть лет, и до сих пор не знал, что тут тоже раскоп.
– Ну да, – согласилась Гилрой. – Теперь и здесь. Следы на земле пересеклись с линиями на фото, сделанных со спутников.
– И когда вы это выяснили? – спросил Маккалох.
– Это не я. Меня сюда пригласили. Новая методика для новых находок.
Маккалоху хотелось повернуться и, не отрываясь, глядеть на то, что она извлекла из земли.
– Что здесь было, храм?
– Пока не знаем.
– Она прекрасна. Эта статуя.
– Это не совсем статуя, – возразила она.
– Давайте начистоту. Вы ищете что-то особое? – спросил он. Гилрой не отвечала. Как будто он и так не знал.

Чиверс назначил Маккалоху встречу в одном из двух кинотеатров Элама, в том, что подешевле. Программу изменили, вместо обещанного фильма пошел какой-то детектив, который никому из них не хотелось смотреть. И они решили отправиться в забегаловку через дорогу, есть тапас.
Там Маккалох рассказал Чиверсу о том, что видел.
– Я потом глянул в Интернете, – говорил он. – Оказывается, не она первая пользуется смолой. В Помпеях есть такая леди Оплонтис. Так вот, у нее внутри видны кости и всякая всячина, лежат себе кучкой на дне. Но та мутная, как будто из воска или грязного янтаря. А этот совсем прозрачный.
– Почему же тогда Паддик до сих пор возится с гипсом? – спросил Чиверс. – Если он, конечно, возится. Да и все остальные тоже?
– Возится. Все возятся. Так сказала мне та девчонка, Шарлотта. А Гилрой экспериментирует. – Он потер подушечки большого и указательного пальцев. – Плюс гипс дешевле.
– Терра инкогнита, – сказал Чиверс. – Однако любая терра всегда хотя бы кем-то, да когнита. Чего нельзя сказать об утраченном теле. Как же назвать то, с чем мы имеем дело? Корпус пердиди? Тоже нет, ведь у нас в руках не труп, а полость от него. Значит, кавус инкогнита?
Маккалох фыркнул.
В первые годы жизни на острове он не знал Чиверса. Он и сам потом удивлялся, как это его угораздило, ведь Элам совсем мал, а Чиверса не назовешь неприметным. Их дружба началась, когда Маккалох сделал попытку приобрести кое-какую недвижимость – крохотную хибарку на краю города – и обнаружил, что, по местным законам, не может этого сделать, не обнародовав своего криминального прошлого.
Его преступления были грехами бесшабашной лондонской юности – не особенно страшными, но и не вполне заурядными. Поэтому его прошение о покупке могли и отклонить. Это беспокоило его куда больше, чем стыд. У него в мыслях не было, что он стремится к тайне ради тайны, просто ему не хотелось заново вскрывать тот герметически закупоренный отсек своего прошлого, куда он уже привык никого не впускать.
Чиверса он нашел по телефонному справочнику. Маккалох не вникал в то, какие лазейки в законе раскопал тогда пронырливый юрист, но недвижимость он все же купил. А о его прошлом и теперь знали только те, кому он сам о нем рассказывал.
Через две недели после конца того дела он случайно повстречал Чиверса в баре. Маккалох угостил адвоката выпивкой и признался ему, что сначала даже ужаснулся тому жизнерадостному всеприятию, с которым тот выслушал историю о его прошлом, а потом ему стало интересно.
– Сей остров полон звуков, – сказал Чиверс.
– Шумов, мелодий сладких, – подхватил Маккалох. Было ясно, что адвокат не ожидал от него такой начитанности и что он сам сказал это просто так, для красного словца; тем сильнее порадовала его быстрота реакции нового знакомого.
Позднее они договорились до того, что на острове все секрет и ничего не тайна. Они добродушно пошутили по этому поводу и начали играть в сплетни. Непростая игра.
Маккалох считал Чиверса своим самым близким другом, но никогда не посвящал его ни в какие события своей жизни – к примеру, никогда не рассказывал ему о своих сексуальных связях, нечастых и коротких, как правило. Личное вообще не служило им темой для разговоров.
Когда Чиверс хоронил жену, он не позвал Маккалоха на похороны, а тот нисколько не удивился и уж тем более не обиделся.
Они уже добрались до десерта, когда кончился фильм. Маккалох поднял голову и заметил Софию и Уилла, они как раз выходили из кинотеатра в компании Шарлотты и еще пары молодых людей, которых он раньше не видел. Он махнул им рукой.
– Мой друг Чиверс, – представил он их. – Лучший юрист на этом острове.
– Эх, а развернуться-то тут негде, – сказал Чиверс. – Вот и хожу по барам. Бум-бум. Как фильм?
Он так близко пододвинулся к молодежи, что Шарлотта отшатнулась.
– Бредятина, – бросил Уилл.
– Мы это подозревали, – сказал Чиверс. – Потому и ушли. Напейтесь с нами. – И он налил им плохого вина.
– Мы идем танцевать, – ответила София и посмотрела на Маккалоха. – В «ЧатАп».
– Значит, братание с противником у вас не под запретом? – спросил он.
– Ой, вот только не надо, – произнес один молодой человек. – Это мы оказываем Соф и Уиллу услугу, беря их с собой.
– Мы – авангард, парень, – сказал ему Уилл. – А вы со своими методами застряли в каменном веке.
– Нет, правда, разве она не настоящая ведьма? – спросила Шарлотта.
– Нет, – отрезала София. – В своем деле она ас. Просто нас всего трое, а работы – видимо-невидимо. Она уверена, что там, внизу, что-то есть.
– Она ошибалась и раньше.
– Да и раскоп этот даже не ее, – добавил кто-то.
– Нет, это уж вы не начинайте, – сказала София.
– А что там у нее с Паддиком? – поинтересовался Маккалох.
Студенты переглянулись.
– Почему вы спрашиваете? – негромко спросил Уилл.
– Это он ее терпеть не может, – ответила София. – А она едва помнит, как его зовут.
– Звучит, как начало отличной романтической комедии, – сказал Чиверс. – «Самокопание». Или «Служебный роман». Хотя нет, это, пожалуй, нудновато.
– Вряд ли к концу третьего акта эти двое будут лобызаться, – заметила Шарлотта. – Паддик считает, что путь Гилрой никуда не ведет. И не только потому, что он не фанат ее магического состава. И вообще проекта. Он говорит, что она по жизни чокнутая.
– А они что, работали вместе? – спросил кто-то. Принесли еще бутылку дешевого вина.
– Да, потому он и говорит.
– В нашем деле кого ни возьми, все друг с другом работали, – вздохнул Уилл. – И каждый старается доказать, что он лучше другого.
– Да, но пока она выигрывает, – сказала Шарлотта. – У нее локти острее.
– Ну, конечно, можно подумать! Вы только взгляните, сколько вас и сколько нас.
– Зато она получила его площадку.
Студенты не кричали, просто они разгорячились от вина и заговорили громко, привлекая к себе внимание. Вдруг у кого-то из группы Паддика зазвонил телефон, он встал и отошел, чтобы ответить. Маккалох проводил его любопытным взглядом: держать на острове телефон включенным было дорого.
Светила полная луна. Насекомые летели на разноцветные огни ресторана. Угрюмо сутулился мертвый вулкан.
– Я видел одну ее штуковину, – сказал Маккалох. – Мне понравилось.
– Ну еще бы! – вскинулась Шарлотта. – С ее составом можно столько открыток понаделать…
– Ой, хватит тебе, – перебила ее София. – Ты прекрасно знаешь, что тут не в одной красоте дело. Гипс ведь не прозрачный. А мы кое-что ищем.
– Что же?
Вернувшись, парень с телефоном забарабанил пальцами по столу, привлекая к себе внимание. Глаза у него были широко раскрыты.
– Нам пора идти, – сказал он. Голос его прозвучал сдавленно.
– В чем дело? – спросила София. И тут же: – О гос-споди.
– Они его нашли.
– О гос-споди-и.
Студенты прикрыли ладонями рты.
– Нет! – воскликнула София. – Поздравляю!
– Нам надо идти, – повторил молодой человек. Он моргнул, глядя на Чиверса, и хлопнул себя по карману. – Может, мы?..
– Ни за что, – ответил Чиверс. – Скажите нам лучше, что вы там нашли?
Но группа Паддика уже хором грянула «Спасибо!» – и студенты один за другим выскочили на улицу.
– Как, по-твоему, небезопасно им теперь за рулем? – спросил Чиверс.
– Проф наверняка услышит, – говорила София Уиллу. – Может, уже услышала. Черт.
Вид у нее был взволнованный и сердитый.
– Мы тоже пойдем, – сказал Уилл.
– Я даже рада, что слегка окосела, честно говоря, – призналась София. – Спасибо за пойло. Ладно, мы тоже пойдем: хочешь не хочешь, а никуда не денешься.
Чиверс и Маккалох остались одни, в тишине.
– Что ж, – произнес, наконец, Чиверс. – Полагаю, сомневаться в природе их находки не приходится.
– Большое дело, – откликнулся Маккалох. – Давно уже пора. – Он поджал губы. – Правда, хорошо бы взглянуть. Как насчет не ходить завтра в контору? Встретимся у меня в шесть?
– В шесть? Да ты спятил! Куда в такую рань?
– Так ты хочешь на него посмотреть или нет? Кто знает, сколько они там уже с ним возятся? И ночью наверняка спать не лягут. Расчет верный: с раннего утра у них просто не будет сил, чтобы нас выставить.

Бухтой Свободы на острове называлась крохотная рабочая гавань. Всего в нескольких ярдах от раскопа чадили лодочные моторы. Слухи о находке Паддика и его команды, видимо, просочились в город: когда утром Маккалох и Чиверс прибыли на берег, то обнаружили там небольшую толпу сограждан.
Охрана здесь, в отличие от того места, где работала Гилрой, была куда более многочисленной и состояла из добровольцев и местных полицейских. Они не пытались разогнать толпу, в их задачу входило лишь не пускать зевак за ограждение.
– Не заступайте за линию, леди и джентльмены, – командовал один полицейский.
– Что, Боб, власть почуял, а? – крикнул ему кто-то из толпы. Все тут же засмеялись, включая и самого Боба. Он поправил фуражку и подошел к Чиверсу.
Со склона, поросшего росичкой, Маккалох заглянул вниз, в яму, где возились вокруг самодельного экрана археологи. Там была Шарлотта, он помахал ей, она ответила. Он видел, что она взволнована.
– Смотри. – Чиверс показал куда-то в сторону. Сбоку от дыры, рядом с ребятами Паддика, стояли София и Уилл. – Судя по всему, Гилрой была здесь этой ночью. Академическая любезность. Паддик показывал ей, что они нашли.
– Пари держу, ему это понравилось, – сказал Маккалох.
Студенты стали сворачивать экран. Толпа налегла на барьер. Маккалох привстал на цыпочки.
Внутри большой ямы была другая, у́же и глубже первой, из нее всю ночь старательно выгребали грязь и всякую дрянь, освобождая гипсовую фигуру. Теперь, нежно, словно родители, пеленающие свое чадо, археологи продели под нее веревочные петли и принялись поднимать ее из земли.
Фигура выплывала на поверхность, слегка покачиваясь.
Она была в превосходном состоянии. Совершенно целая. Положение тела было хорошо знакомо Маккалоху по экспонатам из островного музея. Типичная поза смерти.
Но одно дело, когда такое чудище лежит в музее, под стеклом, снабженное соответствующей табличкой. Хотя Маккалох и там всегда чувствовал волнение. Здесь же, когда он увидел, как оно заново рождается из земли, у него просто захватило дух.
Крылья чудовища были сложены. Тяжелая голова клонилась набок. Провалы больших глаз имели необычную форму. Тело спиралевидно изгибалось, напоминая лишенного раковины моллюска. Многочисленные конечности торчали в разные стороны, крохотные ручки застыли в мольбе.
Археологи накрыли гипсовую реплику давно умершего существа тканью, точно хотели его согреть. И унесли прочь.

Прошло около двадцати лет с тех пор, когда из земли была извлечена и заботливо очищена от пыли первая такая фигура.
Почти следом за ней были найдены еще три, и причудливые виньетки со стен храмов у подножия вулкана перестали восприниматься как простые украшения, а превратились в портреты иных местных обитателей. Размеры дверных проемов в домах старого города, казавшиеся раньше архитектурным капризом, сразу обрели практический смысл. Мозаики больше не изображали прошлые или будущие пришествия неких мифических существ: на них было лишь то, что их создатели каждый день видели своими глазами.
Прибрежные воды прочесали вдоль и поперек. Никаких следов того, на что надеялись археологи. Никто так и не узнал, откуда взялись эти существа, как они попали на остров. Так гипсовые статуи и остались единственным – но вполне достаточным – доказательством сосуществования здесь расы людей с расой пришельцев.
Загадочные существа, погибая, лежали с людьми бок о бок, островитяне жались к неведомым тварям. Они вместе трудились. И вместе поклонялись богам, заявили ученые, по-новому взглянув на сохранившиеся кое-где фрагменты фресок, на которых земляне и пришельцы с нимбами вокруг голов стояли на коленях перед алтарями с сияющими на них ящиками.
И вот новая полость. Как знать, что из нее родится, и родится ли вообще что-нибудь. Она поглотила много гипса. Его надолго оставили сушить.
Землю с последней статуи, подтверждающей открытие новой культуры Коллаборантов, счищали долго. Существо, изогнувшись, распростерло свои короткие крылья (оно никогда не могло бы подняться в воздух на этих обрубках, но их упорно называли крыльями) над головами двух человеческих детей, мальчика и девочки, точно защищая их от убийственного потока.
Дети прильнули к нему. Все трое умерли вместе.

В смоле, которую использовала Гилрой, свет мог бы многократно преломиться внутри тела давно мертвой твари, порождая самые невероятные переливы. Маккалох мог бы коснуться руками его лица, ощутить ладонями его гладкость.
Паддик хохотал от счастья, стоя у бетономешалки, в которой плюхался жидкий гипс, и не сводил глаз со своей находки.
– Для него это настоящая победа, – сказал Чиверс. – Такая, к которой многие стремятся, но которая не всем дается. Он давно уже примеривался к этому месту, делал пробные раскопы то тут, то там.
– Я даже знаю, где именно, – буркнул Маккалох.
– Похоже, какому-то парню из министерства шибко нравится попка старушки Гилрой, вот он и поставил ее в очередь вперед старины Паддика. Но ты только посмотри на него. В его случае месть – это блюдо, которое лучше готовить из гипса. И разве не пикантно, что именно он, пользуясь старым, еще дедовским методом, совершил эту находку, а? Причем не в Банто, а в этой давно истоптанной вдоль и поперек гавани, где только ленивый не копал.
– Гилрой наверняка слюной исходит от зависти.
– Те, кто видел ее здесь, говорят, что она вела себя образцово, как подобает профессионалу. Поздравила команду. Попросила, чтобы ей показали раскоп. С особенным вниманием оглядела образец. Короче, упрекнуть ее не в чем.

Чиверс занимался делом, которое он сам называл «свински скучным случаем». Маккалох не видел его несколько дней.
Маккалох считал себя человеком самодостаточным. И даже вздрагивал, если вдруг ловил себя на мысли, что ему скучно. Но на этот раз что-то мешало ему разогнать одиночество разговорами или сексом.
На склоне остывшего вулкана, примерно на полпути к кратеру, лежала небольшая система пещер. В первый раз он побывал там, когда только приехал на остров, потом, годы спустя, повторил свой визит. Сквозь пещеры прорубили тропу, натянули по обе стороны веревки вместо перил. У входа повесили доску с пояснениями, какие именно породы и какие формации можно увидеть внутри, какие виды летучих мышей обитают в пещере. Маккалох вдруг понял, что ему хочется еще раз вернуться в пещеру. Но не поехал. Еще в привычку войдет – устраивать себе траурные церемонии, поминки по первым дням на острове, а то и по детским поездкам в Чизлхерст-Кейвз в Лондоне. Нет, незачем так рисковать.
В магазин вошли посетители. Он понадеялся, что кто-нибудь из них захочет с ним поболтать. Но те молчали, а через несколько дней раздался телефонный звонок.
– Вы можете приехать? – Голос был мужской, молодой, взволнованный.
– Кто говорит?
– Я нашел ваш номер в телефонном справочнике. Так вы приедете?
– Уилл? – Маккалох вспомнил дряхлые телефонные будки у заправочной станции в Банто. – Где ты?
– На раскопе. Привезите кого-нибудь. Здесь Паддик. Они с Гилрой убивают друг друга.
– Что? Зовите полицию!
– Нельзя, они ее заберут, а… У вас есть знакомые полицейские? Может, пришлете кого-нибудь из них? Только поговорите с ними сначала, скажите им, чтобы не забирали ее, пока…
Связь прервалась. Маккалох ругнулся.

Бросив машину посреди тропы на Банто, Маккалох, ежась от холода, вышел на яркий солнечный свет.
Паддик был возле раскопа, кто-то из коллег держал его сзади за руки. Он орал на Гилрой. Та стояла перед ним, нехарактерно нарядная, яростно стиснув кулаки. Между ними двумя метался насмерть перепуганный охранник.
За сценой наблюдали София и Уилл. На щеках девушки еще не высохли дорожки от слез, но плакала она, похоже, от злости.
Уилл бросился к Маккалоху, но остановился, когда из машины вылез коренастый полицейский и поправил головной убор.
– Геншер в теме, – тихо произнес Маккалох. – Я с ним поговорил. Что тут у вас стряслось?
– Спасибо, – сказал Уилл. – Ее нельзя забирать сейчас. – Он оглянулся на профессора. – Я вижу, она кое-что задумала…
Гилрой тоже увидела Маккалоха. Он даже моргнул, столкнувшись с ее пылающим взглядом. От солнечного света ее лицо казалось выбеленным, как старая кость, пыль и грязь осели на деловом костюме.
– В чем дело? – начал Геншер и порысил к месту конфронтации.
– Она воровка, черт ее побери, вот в чем! – выкрикнул Паддик.
– Успокойтесь. Что именно она украла?
– Да, – сказала Гилрой. – Что я украла?

В красной палатке, возле половины тела, лежал новый слепок из смолы.
Это была конечность пришельца.
Маленькая и причудливая. Втрое тоньше руки взрослого человека, с тремя суставами, торчащими в разных направлениях один над другим. Там, где у человека располагалась бы кисть, здесь было нечто вроде перчатки без пальцев, расплывшейся то ли от подвижек земли, то ли от неосторожного обращения, а из нее высовывался хитрый коготь, состоящий из двух перекрещивающихся половин, как ножницы. Все вместе сияло, как подсвеченный люцит.
Внутри конечности виднелись фасетки, хлопья света. Еще в ней были запечатаны мелкие камешки, панцири насекомых и осколки металла – они то ли не успели провалиться до дна бывшего тела, то ли, напротив, поднялись в процессе реакции со дна пустоты и так и застыли в ее середине, меж сверкающих поверхностей.
Все уставились на нее, Геншер не подпускал никого ближе.
– Она ее украла! – крикнул Паддик. – Сперла у меня и вырядила в свою мишуру, чтобы доложить о находке в министерство.
Гилрой негодующе фыркнула и вышла.
– Эй! – Геншер двинулся за ней. Тишина в палатке стала напряженной. Все слушали, как Геншер отчитывает безмолвную Гилрой.
– Покажите им, – обратился Паддик к коллегам.
– Да пошел ты, – ответила София.
– Покажите!
Другой мужчина умоляюще взглянул на него. Потом пошарил у себя в телефоне и показал Маккалоху картинку.
– Мы откопали это сегодня утром, – сказал Паддик.
Снова слепок, и снова неземлянин. Он лежал на боку, придавленный рухнувшей стеной дворца. И смотрел прямо в камеру – чужая одинокая смерть, отлитая в гипсе.
У одной из пары верхних конечностей отсутствовала часть. Маккалох перевел взгляд на сверкавшую, точно драгоценность, руку у своих ног.
– Видите? – настаивал Паддик. – Теперь вы видите? Она ее украла.
– Вы нашли это сегодня утром, – сказала София. – А она – два дня назад.
– Да, – отвечал Паддик. – После того, как мы пригласили ее на наш раскоп. Где мы уже начали заливать полости гипсом. Мало ей, что она украла у меня Банто, так теперь еще и это…
– Погодите, – перебил его Маккалох. – Я не понимаю. Что вы хотите сказать? Что она украла у вас кусок дыры? Украла кусок вашей полости и заменила его землей, что ли?
Паддик смотрел на него со смущенной яростью.
– Ну, я не знаю, – выкрикнул он. – Но вы посмотрите на это, взгляните на суставы. Это же явно рука от нашей находки.
– Ее нашли мы, – повторила София. – Несколько дней назад. У ямы с черепками.
– Нет, вы только взгляните на эту ерунду, – продолжал Паддик. – Что она туда, кристаллов Сваровски сыпнула, что ли? Это же не археолог, это ювелир какой-то…
Уилл возразил:
– Зато так мы можем видеть, что там внутри.
– Это дыра, – говорил Паддик. – Когда-то она была рукой. Что в ней может быть, кроме трухи и костей? И потом, мы, если хотите знать, тоже рентген делаем…
– Вот и вскройте его, – сказала Гилрой, снова входя в палатку в сопровождении Геншера. – Вскройте ваш слепок. Чтобы убедиться, что внутри ничего нет.
Если слепок вскрыть – то есть взломать, растереть в порошок, то никакого образца уже не будет. Конечно, можно сначала сделать с него второй слепок, так сказать, модель, но это будет уже тень от дырки от бублика. Которая не будет представлять ровным счетом никакой ценности.

Геншер не подпускал Паддика к Гилрой.
– Вы сейчас же уйдете, – сказал он ученому, – и отведете меня на ваш раскоп. Или я вас арестовываю. Я ясно выражаюсь?
Маккалох сел в машину. Уилл наклонился к его окну и прошептал:
– Она разговаривает с землей. Каждый раз, когда думает, что мы ее не слышим.
– И что я могу поделать? – ответил Маккалох.
– Но вы ведь хотите нам помочь, правда? – сказал Уилл. – Сам не знаю. – Его опустошенный тон неприятно резанул Маккалоха. – Она хочет, чтобы я занялся световым анализом блесток внутри конечности, – продолжал Уилл по-прежнему шепотом. – Но это не моя специальность. И вообще… – Он помешкал. – Мне кажется, что она ее все-таки украла.
Маккалох уставился на него. Уилл кивнул. Маккалох не успел спросить его, что тот имеет в виду, как парень шагнул назад и помотал головой.
Геншер сел в машину Паддика, Маккалох завел свою и поехал за ними по неровной дороге, наблюдая, как уменьшается в зеркале заднего вида раскоп и как Гилрой прыгает в яму прямо в своей неподходящей одежде.
София стояла и смотрела на своего профессора в упор, сложив на груди руки. Уилл смотрел вслед Маккалоху.
Он доехал за Паддиком и Геншером до города, но там позволил им оторваться. А сам через пару минут затормозил на бетонной обочине.
Земля вокруг выглядела так, словно когда-то ее культивировали, но потом забросили. Он увидел канавы и заросшие остатки изгородей, почуял запах деревни. На некотором расстоянии от него под углом к дороге стоял большой рекламный щит. Надпись на нем давно стала нечитаемой. Части панели выпали на землю, и сквозь образовавшуюся дыру Маккалох видел вулкан. Где-то на его склоне шел дождь.
Стемнеет еще не скоро. Он развернул машину и поехал на север, мимо своего поворота. В холмы. Навстречу ему попадались разные заведения: строительная компания, кафе для водителей-дальнобойщиков, неизвестно кому здесь нужный центр садоводства. Несколько лет прошло с тех пор, как он был тут в последний раз. Из-за перепада высот растения тут были совсем другие, чем внизу, в Эламе. Погода стояла прохладная, но солнечный свет почему-то напомнил ему о летнем зное. Мимо пролетел кардинал.
Когда солнце наконец стало садиться, он спустился назад, к югу, долго следуя всем изгибам прихотливо-извилистой дороги. Время он рассчитал правильно: как раз стемнело, когда он снова припарковался у въезда на раскоп. Из бардачка он вынул фонарик.
Держа руки в карманах, Маккалох прошагал по тропе около мили. У входа стояли двое новых охранников, но они были молоды, скучали в малолюдном месте и потому развлекались как могли: болтали и курили у огороженного веревкой входа. Маккалох прислонился к дереву и наблюдал за ними, почти не прячась.
В палатке для жилья горел свет. Маккалох решил обойти лагерь кругом.
Он слышал голоса Софии и Уилла, но слов не разобрал. Его ухо уловило знакомый звук – кто-то открыл банку с шипучкой, – и ему захотелось пить.
Уже у самой красной палатки Маккалох услышал шепот.
Окна были закрыты, пластиковые занавески опущены. Луч фонарика круглым светлым пятном скользнул изнутри по матерчатой стенке. Маккалох ступал теперь совсем тихо, особенно заботясь о том, чтобы его тень не падала на палатку.
Внутри была Гилрой.
Торопливо нашептывая слова, она вела долгий тихий монолог. Маккалох приложил ухо к палатке. Голос то понижался, то снова повышался, напряженный, но контролируемый.
– Каждую ночь я пытаюсь, – сказала она. Помолчала, как будто вслушиваясь в ответ. – Сейчас ничего уже не изменить, все останется так, как есть. Ты знаешь это. Многое теперь не такое, как раньше, но многое осталось прежним. Так что давай. Пожалуйста. Давай.
Поверхность палатки едва заметно вибрировала в такт ее словам. Ее голос постепенно стихал, замирал, истончался до пределов слышимости. Она стояла на четвереньках или на коленях.
– Давай же, – повторила она. – Что тебе для этого нужно? – Голос сделался совсем глухим. Наверное, она наклонилась и произносила слова близко к земле. Прямо в землю. – Чего ты ждешь? Я сделаю все, что смогу. Давай же.
Она говорила все тише и тише, пока, наконец, Маккалох вовсе не перестал различать слова, только молящий шепот. Потом она, видимо, передвинула свой фонарь, потому что на ткани палатки вдруг вспыхнули созвездия разноцветных огней. Наверное, она специально направила луч в слепок конечности или в половинный торс, чтобы вызвать этот световой взрыв, подумал Маккалох.
Он услышал, как она с усилием закряхтела. Наверное, что-то поднимала, какую-то тяжесть. Он представил себе, как она баюкает это что-то, прижимая его к груди, словно ребенка.
Повсюду уже погас свет. Мимо текли минуты – тягучие, темные, беззвучные.
Наконец Маккалох услышал, как она встает и отряхивается. Палатка вздрогнула, когда она сначала просвистела «молнией», а потом откинула входной клапан.
Пока она выбиралась наружу, сквозняк колыхнул ближайшую к Маккалоху занавеску и слегка сдвинул ее в сторону. Теперь можно было заглянуть в темное нутро.
Убедившись, что она не возвращается и никто другой тоже не идет, он включил свой фонарик и направил его тонкий луч прямо в кристаллизованные останки.
Взрыв света заполнил палатку. Огненная метель заплясала внутри, то рассыпаясь отдельными сполохами, то снова сливаясь в единое пламя, несравненно более яркое, чем то, которое вызвал луч от фонаря Гилрой, такое яркое, что Маккалох испугался, ахнул и даже не сразу нашарил кнопку своего фонарика.
Он подождал сам не свой от страха. Однако сияния никто, видимо, не заметил. Никто не пришел. Маккалох опустился на холодную землю и стал ждать, пока успокоится сердце.

Все жители острова ходили по склепам. Ничего не подозревающие кроты и другие земляные твари соединяли своими ходами пустоты, оставленные трупами людей и животных, нанизывая подземные полости на нить продолжающейся жизни.
Когда смола станет единственным материалом, из которого будут делать слепки – а это обязательно случится, – то он, Маккалох, закупит целую партию новых безделушек. Брелоки и куклы не будут больше матово-белыми, они станут прозрачными и хрупкими на вид. Китайцам придется запустить целые новые линии по их производству.
Образцов станет не хватать. Гипсовые мертвецы могут быть либо целыми, либо никакими: целого мертвеца можно посадить в альков сторожить комнату, но стоит его уронить, и он превратится в жалкий огрызок величиной с кулак, ни на что больше не пригодный. Маккалох твердил себе, что в таких останках нет ничего привлекательного для воров, и уж кому, как не ему, знать это, ведь он сам был когда-то одним из них. А вот со смолой ничего не сделается: разрежь ее на куски, отшлифуй и повесь каждый на цепочку, и вот, пожалуйста, – фрагменты погребенных в земле коллаборантов станут редкими украшениями.
Маккалох не помнил, кто водил его в пещеры Чизлхерста, когда он был мальчишкой. Зато он хорошо помнил, как стоял там, в подземной пустоте, и думал. Конечно, тогда у него не могло быть таких мыслей, они пришли позже, и все же, когда он вспоминал о своих детских впечатлениях теперь, ему казалось, что он знал – эти полости оставили тела древних гигантов, умерших и разложившихся там, где суждено было потом стать Лондону.

Чиверс позвонил ему рано утром.
– Приезжай ко мне в полицию, – сказал он. – Только не в старый город, знаешь участок в Вандерхуфе?
– Нет, конечно.
– Бадли-роуд, рядом с крытым рынком. И побыстрее. Гилрой арестовали.
Когда Маккалох приехал, Чиверс стоял в вестибюле и напряженно говорил с кем-то по платному телефону, который висел под плакатом с рекламой горячей линии для помощи наркозависимым. Он кивнул, приветствуя его.
– Связываюсь с Геншером, – объяснил адвокат, повесив трубку.
– Черт бы его побрал, – сказал Маккалох. – Он же обещал, что оставит ее в покое. И за что? Она ведь этого Паддика пальцем не тронула…
– Это тут ни при чем.
– Тогда что при чем? Откуда ты вообще знаешь?
– Оттуда, что я представляю ее интересы.
Маккалох моргнул.
– А какие оправдания у тебя? – спросил Чиверс. – Ты почему ей помогаешь? Этот паренек, Уилл, сказал мне, что он звонил тебе вчера, вот Геншер и ходил там у них на цыпочках.
Они посмотрели друг на друга. Во взгляде каждого читалась легкая насмешка над своей тревогой и невольное одобрение другого.
– Почему ты ее адвокат? – спросил Маккалох.
– Да потому, почему кошка сдохла, – сказал Чиверс. – Будто ты не знаешь. Ты ведь меня этим делом заинтриговал, а сегодня звонит мне очаровательная София и вызывает меня сюда. По ее словам, полиция заявилась к ним с раннего утра. Она еще не уехала, присматривает за полицейскими, а те присматривают за раскопом.
– Умная девочка.
– Очень. Далеко пойдет. Они пришли и первым делом арестовали Гилрой. Хочешь знать за что? – Он помолчал для пущего эффекта. – За нелегальное захоронение отходов.
– Что? Каких еще отходов?
– Оказывается, эта ее смесь еще не получила официального одобрения Министерства охраны окружающей среды. Паддик, похоже, позвонил куда следует. Уж не знаю, на какие рычаги он нажимал, но он добился ее ареста на основании акта об охране окружающей среды, принятого после истории в Бхопале.
– Чушь какая, – сказал Маккалох. – Она ведь даже не оставляет его в почве.
– Вот именно.
– Ее выпустят?
– О, конечно. Вопрос только когда. По закону ее можно продержать сорок восемь часов, не больше, но при таком обвинении сроки могут и удлиниться. – Чиверс приподнял брови. – Конечно, свои подковерные войны есть в любом ведомстве, но эта зашла что-то уж очень далеко. Слушай, мне надо поговорить с клиенткой, а то она там на стену лезет, наверное.
– Меня, конечно, не пустят…
– Здешние ребята не слишком серьезно относятся к этой истории, – сказал Чиверс. – Я знаю тут кое-кого из офицеров, они понимают, что их просто используют. Одного цыпленка к нашей матушке-наседке уже пустили, значит, не будут возражать, если и ты пойдешь со мной. Считай, что я назначаю тебя своим помощником.

Гилрой стояла, подняв голову к окну, которое было слишком высоко, чтобы она могла из него что-нибудь увидеть, и покачивалась с пятки на носок. Когда вошел Чиверс, она повернулась и пошла прямо к нему.
– Как наши дела? – спросила она. – В каком мы положении?
Присутствие Маккалоха ее не удивило. Уилл, стоя в углу, пытался поймать его взгляд.
– Вы объяснили им, как связаться с вашим университетом? – спросил Чиверс.
– Разумеется. И с моим факультетом, и с химиками.
– Что ж, отлично. Но, боюсь, вам все же придется провести здесь еще некоторое время. Чисто технически власти имеют право вас задержать, и, похоже, кое-кому это очень на руку.
Гилрой закрыла глаза. Она прислонилась к стене, а Маккалох разглядывал ее лицо в профиль: высокий лоб, орлиный нос, резкие черты, словно высеченные из камня. Он даже вздрогнул, когда она опять заговорила.
– Мне нужно, чтобы София и Уилл продолжали работу. Пока мы ждем.
– Мы не можем, проф, – сказал Уилл. – Соф там, но она одна, и полиция забрала у нее все смеси, чтобы она ничего не могла делать.
Гилрой поджала губы, кивнула, словно приняв про себя какое-то решение, и открыла глаза.
– Послушайте, – сказала она Чиверсу и Маккалоху. – Мы нашли вчера несколько пустот. И успели их заполнить. Сейчас раствор твердеет. Думаю, результат может оказаться очень значительным. Вы можете нам помочь? – Она посмотрела на Маккалоха. – Уилл рассказал мне о том, что вы вчера для нас сделали. Если бы вы не привезли полицейского, даже не знаю, что натворил бы там этот глупый человек… Уилл, мне нужно, чтобы ты обратился в Министерство древностей. К человеку по имени Симеон Бадд. – Она отчетливо произнесла это имя. – У Софии есть машина?
Уилл кивнул.
– Чиверс, отвезите его туда, пожалуйста, – продолжила она. Похоже, ей и в голову не приходило, что он может отказаться, и он не отказался. – И не могли бы вы также замолвить словечко, чтобы его пропустили внутрь, если возникнут какие-то осложнения? Хотя ничего такого быть не должно. Уилл, скажи Бадду, что найденное нами вчера нельзя оставлять в земле. Пусть обвиняют меня в чем хотят, но эту штуку они должны позволить нам вытащить… Она затвердеет через день. Если к тому времени меня не выпустят, за все отвечает София. Меня выпустят, Чиверс? – Он пожал плечами и покачал головой. Маккалох наблюдал, как Гилрой принимает другое решение. – Если меня не выпустят, не ждите, – сказала она Уиллу. – Понятно? Вынимайте ее из земли, как только она будет готова. Не ждите.

Из участка Маккалох поехал кружным путем, через дамбу. Там он задержался, припарковав машину как можно ближе к краю. Он нечасто приезжал сюда. Постоял, глядя на мелкие брызги. Море было почти спокойно. В сточных тоннелях у себя под ногами он слышал его пунктирный плеск.
Он возвращался в Лондон всего раз, дней на восемь, в 1993-м. Маккалох не решился бы сказать, что скучал по улочкам Элама, но именно тогда он понял, что это – то место, где ему хочется быть.
С мрачным, почти мазохистским удовольствием он скрыл свой приезд от всех. Не сказал ничего ни родственникам, ни прежним друзьям – тем немногим, что еще пытались поддерживать с ним отношения. Ему самому не понравилось то удовлетворение, которое он чувствовал, бродя по старым местам и отмечая произошедшие в них перемены, – он как будто испытывал судьбу. «Больше я сюда не вернусь», – дал он тогда себе зарок и держал слово.
Его не оставляло ощущение, что любой неосторожный шаг может стоить ему будущего. Воспоминания сделали его неловким. Наконец он вернулся к себе в магазин, куда ему позвонил Чиверс.
– Наш мальчик, конечно, не златоуст, – сказал он в трубку, – но он старался как мог, и смею надеяться, что с моей помощью его слова прозвучали довольно убедительно. Однако убедительнее всех была сама Гилрой, а мне, признаться, очень хочется посмотреть на эту штуковину там, в земле. Не стану притворяться, что это не так.
Возбуждение приятеля действовало Маккалоху на нервы. Он повесил трубку. Стал вспоминать, какие чипсы покупала у него София. Ничего не вспомнил, взял по пакету разных и сложил в холщовую хозяйственную сумку с изображением распластанной фигуры коллаборанта, прикрывающего собой двух человеческих детей. Под картинкой была надпись: «Любишь погорячее? Езжай в ЭЛАМ!» Добавил пироги, орешки, напитки.
С необычной для себя поспешностью Маккалох выехал из города навстречу надвигающейся ночи и покатил по неухоженным деревенским дорогам. Его старенький слабосильный «Датсун» уже съезжал по каменистому откосу вниз, к лагерю археологов, когда он заметил у палаток полицейскую машину.
В конце тропы громко кричала София, яростно доказывая что-то полицейским, которые не пускали ее к раскопу и красной палатке. Маккалох быстро заглушил мотор, выскочил из машины и побежал туда, где пять или шесть офицеров, заступив девушке путь, пытались воздействовать на нее успокаивающими жестами, которые, однако, ничуть ее не усмиряли.
– Маккалох! – закричала она при виде его. – Да скажите же вы им! Мне надо пройти. Гилрой сбежала!
– Что? – переспросил Маккалох.
Он рвался к ней, кричал, чтобы она повторила то, что сказала. Какой-то сержант отвел его в сторону.
– Вы с ней знакомы? Успокоить сможете? Нам нельзя ее пропускать, у нас приказ. Хотя один черт разберет, что тут происходит.
– Что стряслось? – спросил его Маккалох. – О чем это она?
– Слушайте, я знаю не больше вашего. Гилрой исчезла. В комнате для допросов ее нет. Нам только что сообщили. И не смотрите на меня так, все равно я ничего больше не знаю. Нам нельзя болтать: кто знает, а вдруг ей помогла эта девчонка? Так что пусть сидит на месте. Успокойте ее, ну?
София позволила Маккалоху себя увести. Она больше не шумела, наоборот, была холодна и отрывисто-немногословна.
– Он сто раз меня спросил, видела ли я ее, – сказала она. – Помогала ли я ей. С чего бы это? – Она откинула с лица волосы, мешавшие ей смотреть.
Вместе они устроились на выступе скалы, откуда могли наблюдать полицейских, а те, в свою очередь, видели их.
– Чиверс надеется, что у него все получится, – сказал Маккалох. – И вам позволят вытащить эту штуку.
– Она уже почти готова, – ответила София. – Я предлагала Гилрой назвать процесс гилрификацией. Она посмеялась, но, кажется, не поняла до конца. Вы видели. Те фрагменты. Они светятся.
Вдруг ее лицо изменилось, и Маккалох поглядел туда же, куда и она. По каменистой тропе к лагерю медленно приближался полицейский автомобиль, а за ним еще две черные, официального вида машины. Из передней вышли двое мужчин и две женщины, все в костюмах. Из второй появились трое студентов, которых Маккалох узнал, и Паддик.
На нем был комбинезон – рабочая одежда археологов. София бросилась к нему, но он едва глянул на нее и отвернулся. Сказал что-то своим чиновным покровителям и быстро зашагал прямо к раскопу. Полицейские преградили Софии путь.
– Что он, черт побери, делает? – закричала София.
Маккалох схватил за рукав одного из чиновников.
– В чем дело?
– А вы кто такой? – ответил тот.
– Знакомый Гилрой. Что здесь делает Паддик? Держите его подальше от раскопа, ясно? Алана Чиверса знаете? Он адвокат Гилрой. Ведет переговоры с Баддом. Эта девушка должна получить разрешение вскрыть раскоп, как только все будет готово.
– Да неужели? Так вот, я прямиком от Бадда, это он нас сюда послал. Побег Гилрой сильно осложнил дело, это все признают. В том числе и ваш Чиверс.
– Тогда что вы затеяли? Пустите ее туда.
– Мы пришли, чтобы извлечь находку, но нельзя, чтобы это сделал кто-то из студентов Гилрой, понимаете? – объяснил госслужащий. – Вот мы и привезли Паддика.

София выкрикивала проклятия.
– Остановите его! Чертов самозванец! Это его надо арестовать!
Глубоко в земле, освещенные прожекторами, Паддик и трое его студентов окапывали комковатую, облепленную грязью фигуру.
– Это наше! Профессора! Это она ее нашла.
Приблизительные очертания человеческого тела. Оно лежало не в боксерской позе, как другие погребенные: его руки и ноги были вытянуты, как у пловца. Конечности в основном скрывала земля, кисти рук утопали в каком-то подобии холма, где, очевидно, скрывалась еще одна находка.
– Умоляю, – снова заговорила София. – Никто, кроме профессора, не знает этот состав лучше меня. И уж во всяком случае, не он. Фигура еще не готова. Как вы не понимаете? Времени прошло слишком мало. Надо подождать.
Паддик добавил света. И продолжал копать, с такой силой отбрасывая грунт, что его студенты встревоженно переглянулись. Потом он отшвырнул лопату, взялся за кисть и принялся счищать с открывшейся формы налипшую грязь.
– Кисть слишком жесткая, – закричала ему София.
Чиновница из министерства тоже сделала ему замечание, но Паддик как будто не слышал. Сковырнув с фигуры последние комки грязи, он стал протирать ее тряпкой, открывая чистый пластик.
Тело, которое он откопал, принадлежало женщине.
Он так яростно полировал ей спину, что кто-то из его студентов вскрикнул. Лучи прожекторов проникли в обнаженный пластик, и все вокруг раскопа засияло. Паддик боролся с телом, рассылая повсюду снопы искр.
Света было чересчур много. Похожие на драгоценные кристаллы осколки цвета внутри пластика горели, как расплавленный металл. Их было много. Они наполняли тело вперемешку с мертвыми жуками, мышами, обрывками корней и мелкими камешками.
Паддик дочиста протер лицо статуи и отшатнулся, не сдержав крика.
– Господи, – прошептала София.
Студенты Паддика вытаращили глаза.
У Маккалоха пересохло во рту.
Слепок сверкал. Мгновение все длилось. Прозрачность находки едва позволяла разобрать, где у нее лицо, не говоря уже о том, чтобы опознать в его чертах сходство с конкретным человеком. Но резкие, угловатые контуры, с двух сторон ограниченные ладонями Паддика, приковали к себе все взгляды. Черты, точно высеченные из камня, выступ носа, как орлиный клюв.
Они источали свет. Находка сияла.

– Она же не готова , – сказала София. Совсем тихо, но Маккалох услышал.
Паддик сжимал статую. Женщина из Министерства древностей прыгнула в яму и с криком «Помогите!» стала отрывать его от находки, но он продолжал яростно тянуть и дергать открытие.
И, поскольку смола еще действительно не застыла, прозрачная женщина начала медленно перегибаться в поясе, словно бы от боли.
Паддик, как очумелый, давил на ее лицо, будто хотел выдавить из него какие-то ответы. Ее черты, мгновение назад такие четкие и знакомые, начали втягиваться внутрь головы, как будто в ней образовался вакуум. Постепенно они превращались в уродливую, неопознаваемую маску. Непохожую не только на конкретного человека, но и на человека вообще.
Фигура корчилась. Свет еще горел, искры еще сияли у нее внутри, но все реже и тусклее, а она оседала и съеживалась, словно пластиковая кукла в огне. Наконец от нее остались ступни и кисти рук, соединенные между собой длинным тонким шнуром, похожим на пуповину. Маккалох отвел глаза: он не мог смотреть на это.
Переливы красок померкли. Находка больше не была человеком: от нее остался отвратительный сгусток, начиненный мертвыми насекомыми, как булочка изюмом.
Наконец в яму спустились полицейские и оттащили Паддика. Он-то как раз не сводил глаз с уничтоженной им находки, словно жалел о том, что натворил. Яма наполнилась людьми, все они пытались что-то сделать.
Маккалох отвернулся, выбрался из-под брезентового навеса и, не оглядываясь, пошел. У своей старой колымаги он остановился и стал смотреть наверх, в темное безлунное небо.
– Чертов ублюдок! – донеслись до него вопли Софии.
Он сделал глубокий вдох и, чтобы успокоить разогнавшееся сердце, посмотрел на созвездия: ему вспомнилось, как он впервые узнал Пояс Ориона в небе над одним лондонским кладбищем, куда он, в ту пору меланхоличный подросток, вышел покурить.

Два дня после раскопок Маккалох никому не звонил и сам не отвечал на звонки.
Полицейские объявили по всему острову поиск. Но Гилрой так и не нашли. Ни тогда, ни после.
Он ни с кем это не обсуждал. Люди наверняка всякое болтают об исчезновении профессорши. Постепенно эти сплетни будут обрастать подробностями, чем дальше, тем чуднее. Маккалоху не хотелось их слушать.
На вторую ночь он снова поехал к морю. В самое тихое и темное место на берегу, какое он только знал. Там он сидел на гальке, окунув пальцы ног в волну.
Поток наверняка сносил мертвых в прибрежные воды, где они варились в кипятке. Потом вода остыла, тела опустились на дно, и их занесло тем, что выбросил из себя вулкан. Так что мелководье вокруг острова должно просто кишеть пустотами, оставленными мертвецами, в которых теперь плещется соленая морская вода и живут морские черви, думал он.

У Маккалоха не было определителя номера, так что пришлось в конце концов поднять трубку. Шел третий день. Звонил Чиверс.
– Где ты был, приятель? – спросил он. – От Софии с Уиллом новости есть?
– Нет.
– До сих пор не верю, что мы туда добрались, со всей этой суматохой. Конечно, мы с Уиллом приехали к шапочному разбору. Но ты, ты-то все видел! Я так и понял, что ты не захочешь делать никаких заявлений, так что тебе повезло, но остальные, все, кто там был, решили, по-моему, подвести черту под этой дерьмовой историей. На что это было похоже?
– …Не могу. Не могу описать.
– Остатки облили каким-то растворителем, чтобы достать то, что было внутри. Сейчас все спорят, пойдет Паддик под суд или нет. Но я думаю, невменяемым его не признают.
– В чем его обвиняют?
– Уничтожение древностей… Месяцев шесть, может, дадут. Но мы-то знаем, что у него наверху есть большая мохнатая лапа, так что долго он не просидит.
– Да, лапа у него есть. За ним стоят люди. Но вот вопрос: насколько именно тебе было любопытно взглянуть на ту штуковину?
– Может, объяснишь? – спросил, немного подумав, Чиверс.
– Парень из министерства сказал, что ты дал согласие на то, чтобы Паддик раскопал ту вещь. – Маккалох слышал в трубке дыхание Чиверса. – Это правда?
– Нет. Я только сказал, что ее надо откопать обязательно.
– После того как они решили, что это будет делать он.
– Это был fait accompli. Видел бы ты, что с ними сделалось, когда они услышали, что Гилрой исчезла из камеры…
Маккалох положил трубку.

Телефон звонил каждые два дня. Маккалох не знал, Чиверс это или кто-то другой. Он не отвечал на звонки, не читал сообщений, не ходил в «Кони-Айленд», вообще ничего не делал, сидел весь день за прилавком у себя в магазине, а вечером ехал в холмы.
Через три недели после того, как из земли была вынута и уничтожена фигура женщины, в магазин пришла София.
Маккалох еще никогда не видел, чтобы она была одета так строго. Почти чопорно. Он вдруг ощутил такую симпатию к ней, что почувствовал себя обезоруженным. Осторожно улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка не расползлась до ушей. Она улыбнулась в ответ.
– Не ожидал, – сказал он.
– Я зашла проститься, – ответила она. – Завтра уезжаю в Лондон. Уилл уже там. Улетел в пятницу. Кое-кто еще… В общем, Шарлотта пару недель назад тоже уехала.
– Ясно, – сказал Маккалох. – Ну, что ж, удачи.
Оба помолчали, немного погодя он театрально скривился:
– Жаль, что все так вышло…
– Да. Знаете, а ту половину человека и конечность все же удалось сохранить. Сходите в музей. Они там. Я говорила с куратором, и она сказала, что возле них установят источники света, и лучи будут проходить прямо сквозь них. Это будет здорово. Слышали, что в конце концов решили насчет смолы?..
– Слышал.
Никаких токсичных компонентов в ее составе найдено не было. И правительство постановило, что она снова может войти в употребление.
– Помните? – произнесла она и посмотрела на него внимательно. – Я все время вспоминаю, какой она была красивой. А вы?
– Конечно.
Снова помолчали.
– Вы не видели, что было потом, – сказала она. – А я подошла близко. Вы уже уехали. – Она покачала головой. – Люди привыкнут видеть слепки такими. Они больше не будут сиять для них, как драгоценности.
– А я, наоборот, думал, что они должны быть именно как драгоценности.
София задумалась.
– Да, было бы неплохо. – Она помешкала. – Спасибо. За то, что вы старались помочь. По крайней мере, после того, как мы зашли к вам. – Она даже усмехнулась. – Правда, шантаж – это не помощь, так что в тот первый раз вы были не таким уж милым.
– А кто был? – ответил он. – Мне жаль, что так получилось с Гилрой. Вам она нравилась. Вам обоим, я имею в виду.
София посмотрела на него с прищуром. Взгляд у нее был недоумевающий, даже немного насмешливый.
– Вот как? – сказала она. – Ну да, она недурно справлялась. А вот насчет «нравилась»… – Она пожала плечами. – Уилл был сам не свой, когда она исчезла, так что насчет него вы, думаю, угадали. А я? – Она снова пожала плечами. – Я ее уважала. Многому у нее научилась. Но не знаю, как бы вы расценили мои чувства к ней как к человеку.
Она купила брелок, как в свое время Уилл. Гипсовую фигурку коллаборанта, отлитую из пластика. Маккалох хотел сделать ей подарок, но она отказалась и заплатила. София уже открывала дверь, когда он окликнул ее снова.
– Эй, – позвал он. – А что еще там нашли? Рядом… с женщиной? – Она молчала, ее лицо сохраняло нейтральное выражение. – Да ладно вам, я же был там. Тот слепок, который разрушил Паддик, как будто указывал на что-то еще, в большой куче грязи. Которую вы тогда еще не раскопали. Там что-нибудь нашли?
– Нет. Мы не заполняли ту дыру.
– Разве они не были связаны?
– Хороший вопрос. Пока непонятно. Не на сто процентов. Видите ли, когда мы ее все же залили, нам нельзя было использовать смолу, и мы наполнили ее гипсом. По старинке. Потом раскопали, и да, там кое-что оказалось, рядом с той женщиной, которую вы видели. Помните ее руки? – Они словно тянулись куда-то. – Под землей? Она как будто хотела коснуться ими того, что мы нашли. Если это было что-то.
– В каком смысле?
– В прямом. Не всегда можно сказать определенно. Иногда такое случается. Земля движется, полости образуются в ней естественным путем. Они же повсюду, куда ни ступи. Так что, когда заливаешь состав, никогда не знаешь, какую форму он примет. И что выйдет потом наружу. У нас получилось что-то большое, раскидистое, с пустотами внутри, вроде камер, с какими-то конечностями – это могли быть лапы, крылья, хвост, а могли быть и просто крысиные ходы, или вообще ничего. Дырки.
– Вы его сохранили? – спросил Маккалох.
– Кто-нибудь, может быть, и сохранил.
Команда Фьорелли наверняка грешила излишней осторожностью. Сделав то первое открытие, они, скорее всего, начали заполнять гипсом все подряд: любые дыры, трещины и провалы, получая слепок за слепком пустот между беспокойными пластами земли. А потом, конечно, уничтожали эти изображения невозможного, этих многоногих и долговязых подземных пауков, будущих персонажей Джакометти, отлитых в гипсе.
– Что бы это ни было – а было ли это что-нибудь вообще, мы не знаем, – но она держалась за это руками, по крайней мере, пыталась, – сказала София. – Пыталась держать это за руку.
Она снова подошла к выходу. Под ее платьем с глухим воротником и длинными рукавами вполне могло быть какое-нибудь ожерелье или браслет. Маккалох, подняв голову, наблюдал за ней в круглое шпионское зеркало, которое окружало ее фигуру расплывчатым сияющим ореолом.
– Даже если у него не было рук, – сказал он. Даже если там совсем ничего не было.
София повернулась к нему, стоя в двери, как в раме. И сказала:
– Она как будто держала кого-то за руку.

Ползучие мертвецы

Трейлер 

0:00–0:04
Чернота. Сиплое, затрудненное дыхание постепенно переходит в предсмертный хрип. Голос за кадром, принадлежит пожилой женщине (А):
– Мы проиграли этот мир.

0:05–0:09
Серия кадров, снятых неподвижной телекамерой: разрушенные, обезлюдевшие города, по которым гуляет только ветер. Городские пейзажи перемежаются с крупными планами ран и мертвой плоти.
Голос за кадром, А:
– Мертвым.

0:10–0:13
Заросший травой двор, на траве – гниющие трупы. Шаркают ногами.
В дальнем углу что-то, спрятавшееся в бурьяне, хватает одного зомби, тянет его вниз, и тот исчезает из виду.

0:14–0:16
Молодой человек (МЧ) бежит через опаленные развалины картинной галереи. За ним гонится толпа окровавленных мертвецов.

0:17
Чернота. Слышен какой-то чавкающий треск.

0:18
МЧ оборачивается и оторопело глядит на лужу старой, черной крови: все, что осталось от его преследователей.
Голос за кадром, А:
– Мы все стали жертвой чего-то.

0:19–0:21
Интерьер какой-то ветхой лачуги. Неопрятные мужчины и женщины окружают МЧ. Он говорит:
– Их всех забрали!
Одна молодая женщина спрашивает:
– Но кто?

0:22–0:28
Монтаж зомби. Одни идут, еле переставляя ноги, другие бегут. Исчезают один за другим: невидимая рука утаскивает их в темноту.
Голос за кадром, А:
– Сначала они шли. Потом побежали. Теперь наступает новая фаза.

0:29–0:33
Крупный кадр, лицо мертвого человека. Камера отъезжает. Он оказывается одним из многих зомби, наводнивших городскую площадь. Все вместе они ползут, приближаясь к камере.
Они ползут не на локтях и коленях, земли касаются только пальцы их ног и рук, иногда костяшки или ладони. Их движения противоречат физическому устройству человеческого тела, они похожи на людей, воспитанных пауками.

0:34–0:35
Хлопок.

0:36
Мертвая рука медленно опускает председательский молоток.

0:37–0:39
Школьный класс. Мы впервые видим пожилую женщину, чей голос слышали за кадром. Она беседует с теми, кому удалось выжить.
Она говорит:
– Жизнь адаптируется.

0:40–0:44
Голос за кадром, А:
– Но также и смерть.
Одинокий зомби на плоской городской крыше. Смотрит вниз, на людей, спешащих по улице. Погружает пальцы обеих рук себе в солнечное сплетение.
В кадре – прохожие внизу. На плечо одного мужчины падает капля крови. Он поднимает голову.
Сверху на него планирует зомби – он летит, широко расставив руки, во всю ширь растянув свою грудную клетку, так что его кожа с ребрами становятся чем-то вроде крыльев, с которых капает кровь.

0:45
Летучая мышь ползет по цементному полу, опираясь на кончики своих перепончатых крыльев и обрубки лап.
Голос за кадром, А:
– Появились новые способы бытия.

0:46–0:49
В библиотеку, где из-за полок с книгами не видно стен, входит, пошатываясь, мужчина, на нем висит зомби и грызет его грудь. Смотрит ему в глаза. Они сшиты вместе. Стежки проходят через одежду и через плоть.

0:50–0:52
Подвал, полный свежих трупов, они стоят по колено в нефти. Широкое сопло просовывается в дверь, из него хлещет еще нефть, которая скоро затапливает весь подвал с неподвижными мертвецами.

0:53–0:54
Рука продолжает опускать молоток.
Голос за кадром, мужской, незнакомый (Б):
– Новая общность.

0:55–1:00
Монтаж зомби, ползущих группами и поодиночке, в разных направлениях. Одни преследуют людей, другие – прямоходящих зомби. Жертв они разрывают на части.
Голос за кадром, А:
– Ходячие мертвецы и мы, те и другие для них проблема.

1:01–1:04
Зомби ползет вертикально вверх, хватаясь полуразрушенными руками за стенки лифтовой шахты. Короткая перебивка: ничего не подозревающие люди стоят у дверей лифта этажом выше.
Голос за кадром, А:
– Что-то хранит их, какая-то сила.

1:05–1:08
Молоток в мертвой руке наконец касается поверхности. Раздается негромкий щелчок.

1:09–1:14
Выжившие в самолетном ангаре толпятся вокруг сломанного дрона. Слышно какое-то рычание. Из мотора дрона валит черный дым.
Смена кадра. В диспетчерской наблюдает за ними через экран монитора мертвый пилот, одним движением руки он взрывает дрон. Камера отъезжает: он пришит к стенам комнаты с раскинутыми руками и ногами, похоже на паутину из плоти.

1:15–1:18
МЧ ворочает двумя гидравлическими распылителями. Вокруг него валяются куски мертвых. Он шепчет:
– Они не вернулись…

1:19–1:23
Ночь. Фабрика. Окна освещены изнутри, в них мелькают гротескные силуэты.
Голос за кадром, Б:
– Туда мы еще не добрались…

1:24–1:27
Крупный план лица молодой женщины, которая говорила на двадцатой секунде. Она только что умерла.
Голос за кадром, А:
– Конечно, это бесит: мы для них как яйца, из которых никто не хочет вылупляться.
Женский труп открывает глаза.

1:28
Чернота.
Голос за кадром, А:
– Мы знали, что грядет война…

1:29–1:33
Мост через реку. Двое зомби самозабвенно целуются, их лица искажаются, так сильно они вжимаются друг в друга. За их спиной кипит яростная битва между мертвецами стоячими и ползучими.

1:34–1:37
Разрушенный офис. Щелкает компьютерная клавиатура.
За кадром голос молодой женщины:
– Кто-то работает.

1:38–1:41
Темная комната. За круглым столом неподвижно сидят трупы, они давно мертвы.
Один из сидящих жив, он дрожит от холода. Кладет перед собой какие-то листы и выдвигает их вперед, как будто предлагая другим на рассмотрение.

1:42–1:45
Каменистый склон холма. Сотни зомби заползают в отверстие старой шахты.
Голос за кадром, А:
– …Но не знали, что гражданская  война.

1:46–1:49
Ночь. Неподвижные зомби стоят у проволочной изгороди. За ней изрезанная канавами местность, которая быстро становится невидимой.
Голос за кадром, А:
– Между вторично умершими…

1:50–1:55
Крупный план распухшей плоти. Камера показывает одного зомби, сидящего верхом на другом, как на лошади. Кадр заполняют ползущие мертвецы. Некоторые везут на себе других зомби.
Трудно переставляя руки и ноги, они ползут через заросли сорняков и кучи мусора к городу. Видна проволочная изгородь, вдоль которой ждут стоячие мертвецы.

1:56–1:58
Чернота. Титры.

1:59–2:04
Крупный план, деревянный пол. Гниющая ладонь опускается прямо в центр кадра. Поднимается, исчезает, ее место занимает ступня на подгибающихся пальцах и тоже исчезает.
На их месте остается мокрое пятно и обрывки плоти. Голос за кадром, новый, гортанно булькающий:
– …И ползучими мертвецами.

Видение Бога

К верхушке башни над входом в нашу городскую ратушу приколочен металлический знак с надписью «Мечтания всех мужчин». Подножие башни – высокая ступенька над длинной каменистой площадкой, которая отвесным утесом обрывается в бухту внизу и открытое море за ней и откуда, соответственно, можно видеть корабли, когда они приходят.
Ратуша у нас двухэтажная, да плюс башенка – третий этаж; второго такого высокого и большого здания в городе нет. Каждые три дня в большом зале ратуши бывает ярмарка, и тогда мы приходим туда меняться: одеждой, которую шьем сами, – и новой, и той, что нам уже не подходит, – овощами, которые растут на наших огородах, животными, которые попадаются в наши силки, мелкой рыбой, которую мы ловим при помощи сетей, моллюсками, которых собираем в скалах на берегу во время отлива. Другие помещения ратуши служат нам больницей и библиотекой. А еще школой и картинной галереей.
Хотя большая часть рам на стенах картинной галереи содержит изображения, в некоторых заключены цитаты – как с указаниями источника, так и без. Одни написаны от руки выцветшими от времени чернилами, другие напечатаны крупными квадратными буквами, не совпадающими со шрифтами машинок, которыми пользуются на перешейке в наши дни, третьи как будто вырваны прямо из книг, так что фразы оборваны и с начала, и с конца. Конечно, в нашей библиотеке хватает покалеченных книг, несмотря на неусыпный дозор Хоуи, ее служителя, однако эти цитаты вырваны не из них.
Как у большинства из нас, у меня в юности тоже был период глубокого интереса к этим цитатам, можно даже сказать, одержимости ими. Перечитывать их снова и снова, выбирать среди них любимые стало моей страстью. Особенно мне нравилась одна: «Я должен доставить маленькую машинку богатому багдадцу». И еще одна: «Выбор фауны его следующей жизни». Так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день мой взгляд не упал на крохотную золоченую рамку, висевшую под окном с видом на поленницу. Там мелкими смазанными буквами было написано: «Дальние корабли несут на борту мечтания всех мужчин», а чуть ниже совсем мелко: «Их глаза видели Бога ».
Взрослые никогда не рассказывают об этом артефакте детям, но всегда предоставляют им найти его самим. Возможно, смысл ограничения, наложенного на взрослых, как раз в том и состоит, чтобы дать каждому ребенку возможность почувствовать себя первооткрывателем: до сих пор помню, какая дрожь пробежала по телу, когда мои глаза распознали в этой цитате девиз с видавшего виды кованого флага нашего города. На краткий головокружительный миг мне даже поверилось в то, что до меня никто ничего подобного не замечал.
Позже пришло понимание, что именно эта короткая цитата сформировала бытующее у нас отношение к судам, которые посещают наши воды. Конечно же это метафора, и тем не менее все мы привыкли считать, что суда прибывают именно для того, чтобы забрать груз наших надежд и желаний, которые мы лелеем и копим в себе в дни их отсутствия и которыми, как нам хочется думать, пресыщаемся как раз к моменту их появления (хотя в чем именно состоит их суть, многие из нас затруднились бы ответить). Когда корабли снова появляются на горизонте позади нашей гавани, у всех нас точно камень падает с плеч, и мы чувствуем, как сильно измучили нас за это время потаенные мысли.
Суда обычно встают на рейд недалеко от выхода из бухты, где и стоят неподвижно два или три дня, на борту у них горит свет, бортовые иллюминаторы сияют. Когда, по нашим представлениям, их трюмы наполняются доверху, они поднимают якоря и скрываются с нашими желаниями за горизонтом.
Моя мать и мой друг Гэм сильно разочарованы тем, что я не книгочей – они-то как раз оба интеллектуалы. Действительно, библиотека никогда не была моим тайным королевством – мне куда больше нравилось залезть на белесый ствол какого-нибудь дерева на лесной опушке, забрать из птичьего гнезда яйца, проделать в них дырочки, аккуратно выпустить содержимое, а скорлупу раскрасить; или сколачивать убежища из найденных в лесу опавших ветвей. Но после открытия той цитаты немало часов моей жизни прошли именно там за разглядыванием корешков книг на полках. Все впустую: там нет ни одной книги под названием «Их глаза видели Бога», ни среди древних текстов в твердых переплетах, ни среди новой литературы, созданной нашими горожанами при жизни последних нескольких поколений и переплетенных в тонкие дощечки или мягкие обложки из кроличьей или крысиной кожи.
Корабли, которые нас навещают, бывают разные. Иные парусные (сила ветра на наших волноломах и прибрежных скалах такова, что людей, бывало, срывало с них и швыряло прямо в море, а то и на камни внизу, так что там надо быть осторожнее). Большинство все же имеют двигатели, которые изрыгают черный дым, когда суда приближаются к неоконченному предложению. Силуэты кораблей тоже разные – простые и сложные, с одной трубой и с несколькими, с прямыми и скошенными, однопалубные и многопалубные. Встречаются и такие, у которых трубы поднимаются выше, чем мачты у парусных судов, при взгляде на них так и кажется, что они вот-вот перевесят все остальное, и судно перевернется. Есть еще маленькие и квадратные, с трубами в форме перевернутого колокола, как бывали у паровозов – мы знаем о них по картинкам в книгах.
Кое-кто из моих друзей любит наблюдать за судами, когда те только появляются в поле зрения – соринки среди пустынной водной глади. Я же люблю смотреть на них тогда, когда они приближаются к предложению.
Почти все картины на стенах комнаты-галереи изображают нарисованные маслом цветы и холмы, но есть среди них и несколько кораблей: эти яркие штуки в вуалевых юбках пены весело рыщут по волнам. Сразу видно, что они везут не что-нибудь, а желания. У нас нет фотоаппаратов (Гэм, правда, пытался сделать по чертежам в одной книжке, но у него получилась просто коробка), зато в той же галерее можно увидеть кое-какие фотографии: в основном они черно-белые, а некоторые пятнистые, будто забрызганные краской. На них есть изображения животных, которых нет у нас на перешейке, но которых мы знаем по картинкам, огромных городов, снятых с большой высоты и похожих на плохо составленные кубики, перепачканные к тому же чернилами, и кораблей.
Чтобы разобрать, какой они формы, в их изображения приходится вглядываться особенно пристально. Одни просто пятна на поверхности воды, чуть менее серой, чем сами корабли, другие – путаница черных линий, третьи и вовсе похожи на трещинки или соринки, попавшие на линзу объектива. Иные кажутся тенями, поднявшимися из глубин воды. И чем они дальше, тем сложнее представить себе, что эти суда могут перевозить хоть какие-нибудь желания.
По-моему, тот, кто написал «Их глаза видели Бога», видел их не на картине, а на фотографии. Не знаю, правда, почему на борт должны приниматься лишь мужские желания, а не женские тоже.

К северу, к югу и к западу от нас море. В нескольких милях к востоку начинается лес, а в нем – ущелье, такое глубокое, что через него никому не перебраться. Корабли всегда появляются в море в одном и том же квадранте, примерно милей ниже по берегу. Ребятишками мы часто махали им руками, но не было случая, чтобы с борта хотя бы одного из них нам кто-то ответил. Телескопов у нас нет, хотя мы и знаем, что это такое.
Тайрусс и Гэм долго трудились и сделали что-то похожее на телескоп, даже с почти круглыми кусками стекла на обоих концах, но, когда в него заглядываешь, он ничего не увеличивает. Хотя некоторым все равно нравится делать что-нибудь по книжкам. Гэм подарил телескоп мне.
Люди обращают на корабли мало внимания. Если кому-то случится, прогуливаясь по площадке на вершине утеса, встретить знакомого или соседа именно в тот момент, когда в море появится новый корабль, то, раскланиваясь и желая друг другу доброго дня, эти двое могут заметить, что вот, мол, сегодня мачта особенно высокая, или корпус исключительно длинный, или судно необычайно низко сидит в воде, однако если рядом окажется красивое дерево или цветущий куст, то говорить, скорее всего, будут именно о нем, а то и вовсе разойдутся молча.
Моя мать всегда сильно смущалась, когда в детстве мне случалось заговорить с ней о кораблях – дети ведь тоже о них разговаривают, – а когда несколько лет спустя с моих уст как-то сорвался вопрос о том, почему это так, она и вовсе растерялась.
Никто не возражает, когда о кораблях говорят между собой взрослые, – некоторые любят поспорить на эту тему, ну и пусть себе спорят, лишь бы других не втягивали. А был у нас такой Чомбург, так он имел привычку разводить на каменистом пляже огромные костры, едва показывался новый корабль. На них он сжигал куски пластика, мусор, дрова, непригодную для еды рыбу, так что от них валил густой черный дым, который он называл сигнальным, но стоило перемениться ветру, как жуткая вонь наполняла город, и тогда все жители шли к нему и просили его перестать, что он, хотя и ворчал, но делал.
Многие считают, что на судах совсем нет людей. Мы знаем, кто такие матросы, но, может статься, ни на одном из этих кораблей их нет.

Два корабля пошли ко дну на моей памяти.
Первый затонул, когда мы с матерью были в лесу, собирали грибы и ставили силки на кроликов. Мать, по моему малолетству, несла меня, а я – сумку, и вот когда мы с ней вышли таким порядком из леса как раз напротив Мишиной мастерской, то увидели, что едва ли не все жители города собрались там и громко о чем-то спорят. Заметив мать, люди закричали еще громче, наперебой рассказывая ей о том, что стряслось и что они видели. Едва она поняла, что случилось, как снова подхватила меня на руки и быстро пошла со мной вниз, на пляж, чтобы взглянуть на предложение, но, когда мы пришли, корабль уже совсем скрылся под водой, так что мы не увидели ничего нового, только мне показалось, будто волнение между руинами стало сильнее, чем раньше.
Значит, он заложил глубинную основу грамматики, сказала мать тогда.
Второй случай произошел одним холодным утром, когда мне было уже пятнадцать и товарищи спускали меня в петле к гнезду моевки, откуда мне нужно было вытащить яйца. Веревка скрипела подо мной, мое сердце замирало от ужаса и восторга, как вдруг, не знаю почему, на меня нахлынуло чувство, что надо обернуться, потому что в море есть на что посмотреть. И действительно, к нам на всех парах приближался ветхий пароходик. Он низко сидел в воде, к тому же был еще довольно далеко и потому походил на опечатку.
Мои ноги уперлись в лишайник и мел. Корабль не замедлял хода. И когда он внезапно перевернулся, это нисколько меня не удивило. Мне представилось, будто некий снаряд-невидимка пробил в подводной части его корпуса дыру, причем удар был рассчитан так, чтобы судно проходило как раз между двумя потрепанными непогодой уступами ранее затонувших кораблей. Со стороны все выглядело, словно огромная рука схватила пароход за нос и окунула его в воду; он захлебнулся, рыгнул жирным черным дымом и кормой вверх застрял под боком какого-то невидимого рифа или другого препятствия. Возможно, даже того самого корабля, погружения которого не застали мы с матерью. Из-под воды донесся сначала скрежет, потом громкий треск, корма отделилась от парохода и обрушилась в волны.
Еще полдня судно продолжало ворочаться, греметь и погружаться, а с берега за ним следили люди. Наконец оно достигло финальной конфигурации и застыло, точно навес, из воды над обломками собственной задней части, рассеянными по подводной отмели, куда они упали. Затонувшее судно получило свой участок на этом кладбище кораблей: среди горбов ржавеющих труб, обломков мачт, тянущихся из-под воды, словно пальцы, боков, палуб, килей перевернутых сухогрузов.
Эти акры мелкой воды, где ждут невидимые глазу скалы, именуются водами предложения. Мертвые суда торчат из прибоя, черня его своими изломанными закорючками. Каждое из них – слово, старательно поставленное на отведенное ему место, пунктуально преданное саморазрушению.
Мы говорили с Гэмом, он был одним из тех, кто предан идее расшифровки предложения. Его часто можно было застать рисующим на каких-то клочках бумаги, на которых он размечал позиции и форму затонувших судов то с одного, то с другого места где-нибудь на берегу или на утесе, соединял их то так, то этак наспех накорябанными линиями, измерял расстояния между ними и применял к ним разнообразные ключи. Гэм всегда считал, что увиденное с нужной точки под нужным углом зрения предложение обязательно раскроет свой смысл. Однажды он даже попался мне на глаза, когда зарисовывал предложение с крыши ратуши. Подниматься туда нельзя никому. Пришлось мне дать ему обещание никому об этом не рассказывать.
Зато он выслушал, что думаю об этом я: слова ведь все время добавляются. Нельзя ни дешифровать, ни перевести то, что еще не закончено.

Корабли не появлялись очень долго.
На моей памяти самый долгий срок, что они не показывались, был дней семь-восемь, но в тот раз времени прошло куда больше.
Первые дни никто ничего не говорил. Правда, здороваясь с соседями, можно было заметить, как они тревожно щурятся. Точно ветер вдруг стал холоднее. Все больше людей становились как Гэм: они выходили погулять на утес и, стоя на самом краю под серым облачным небом, смотрели на предложение с таким сосредоточенным вниманием, какого у них не было видно никогда прежде.
Что-то похожее на страх вошло в нашу жизнь. Раньше мы сколько угодно могли делать вид, будто не обращаем на них внимания, но на самом деле корабли прочно вошли в нашу жизнь. Мы все привыкли к тому, что они всегда появляются внезапно и почти бесшумно, лишь изредка донесется мерное гудение мотора или хлопнет на ветру парус, так что теперь их отсутствие пугало. Хотя их присутствие тоже пугало. Но в этом нельзя признаваться, это дурной тон.
Теперь, когда кораблей не стало, люди начали говорить о них – совсем как дети, – они рассуждали о том, что они такое, откуда берутся и для чего нужны. Обычные теологические вопросы, которых в нормальной жизни старались себе не задавать.
Если они следили за нами раньше, спрашивают одни, то что же теперь, перестали? Может, узнали о нас все, что хотели узнать? И почему они никогда не подходили к берегу?
Ну, конечно, потому, что им нельзя, – отвечают другие. Они же далекие корабли и должны оставаться ими, чтобы принять на борт желания всех мужчин.
Скоро в городской ратуше состоится собрание, будут решать, что делать. Каффи, самая старая жительница в городе, говорит, что вся эта суета яйца выеденного не стоит и что она помнит время (в ту пору никто из нас еще не родился), когда корабли целых полмесяца не казали к нам носа. Но Каффи вообще может плести что хочет, никто в городе ей слова поперек не скажет (старуха живет возле кладбища и любит скандализировать городскую общественность заявлениями о том, что скоро, мол, соседи снесут ее туда и еще спасибо ей скажут за то, что не пришлось далеко тащить). Однако даже она признает, что нынешний межкорабельный период что-то уж очень затянулся по сравнению с тем, который еще сохранила ее слабеющая память.
Я не пойду на собрание, потому что знаю: мы ничего не можем сделать для того, чтобы корабли стали появляться снова, а все начавшиеся недавно разговоры о том, как бы их позвать, обратить на себя их внимание, приворожить и прочее, просто глупость. То есть я надеюсь, что это глупость, потому что если нет, если вдруг окажется, что это всерьез, то всем нам тогда будет плохо. Еще недели две-три без кораблей, и худшие люди в городе начнут выразительно поглядывать на самых слабых. Я не пойду на собрание, потому что знаю: оно сведется к спору между теми, кто еще не окончательно лишился разума, и паникерами, чья жажда завершить дело жертвоприношением кажется мне недостойной. В общем, будет обычное в таких случаях ожесточенное перемывание косточек.
Так что я не буду тратить время на это глупое собрание, а пойду лучше в лес и захвачу с собой Гэма, чтобы он помог мне в одном проекте.

Как-то в лесу мне попалась большая поляна, полная поваленных молодых деревьев, и у меня сразу возникла мысль сделать из них плот. Правда, работать приходилось все время оглядываясь и прислушиваясь, не идет ли кто, чтобы в случае чего успеть спрятаться, но никто меня так и не потревожил. К самым сухим стволам мне удалось привязать ремнями большие пластиковые контейнеры из-под воды – пустые, они могли послужить отличными поплавками. Не знаю, что там произошло с этими деревьями – то ли в поляну ударила молния, то ли случился пожар, – но все стволы были черные, точно обгоревшие, и не очень хорошо поддавались инструментам из Мишиной мастерской, и все же, учитывая мое отсутствие опыта в подобных делах, начало мной было положено хорошее. Правда, потом мне стало скучно, и дело как-то само собой сошло на нет. Теперь, показав все уже сделанное Гэму, можно было попросить его помочь закончить. Он, правда, поохал, посокрушался, но больше для приличия, и тут же взялся за работу.
Конечно, среди нас и раньше находились такие, кому удавалось построить плот, или каноэ, или каяк. Это запрещено, но люди не всегда соблюдают запреты. Правда, их почти всегда выслеживают раньше, чем они успевают пуститься в море. Однако бывает так, что кто-то из горожан исчезает, и тогда о нем говорят, что он построил лодку, лодка выдержала, и теперь он живет где-то еще; а если, как часто случается, их исчезновение совпадает с появлением на горизонте очередного судна, то немедленно распространяется слух, что наш потерянный сосед уже на его борту. Разбитую лодку потом и впрямь прибивает где-нибудь к берегу.
Гэм придумал, как надежнее скрепить тонкие стволы вместе. Нам не нужен был по-настоящему крепкий плот, такой, который выдержал бы длительное плавание, нам надо было только отплыть на нем немного от берега и сразу вернуться назад. Гэм спросил, куда мы поплывем, но мой взгляд яснее слов ответил ему: «Не валяй дурака». Правда, потом пришлось все же сжалиться над ним и ответить, что если мы подберемся к предложению поближе, то, может быть, так ему будет проще его разгадать.
Уже стемнело, когда мы кончили дело, но у меня был фонарь с ручной подзарядкой и уверенность, что собрание продлится до самого утра (так и случилось). Мы с Гэмом подняли наш плот на руки, перекинули через плечо по грубо сделанному веслу и потащились сначала через лес, а потом по длинной дороге в обход города (правда, его неяркие огни все равно падали на нас сквозь деревья, когда тропа подводила нас к нему совсем близко), мимо широких каменных глыб к морю.
Каждые несколько минут Гэм говорил, что это плохая затея и что не надо нам этого делать, не потому, что нельзя, а потому, что опасно. Ни он, ни я не умели плавать, ну разве совсем чуть-чуть. Тут главное было сдержаться и ничего не отвечать, ведь едва мы доберемся до воды, любопытство одолеет все страхи.
Было холодно, но поначалу не слишком, да и ветер дул не сильно. Море шлепало нас пенистыми волнами, точно отвешивало холодные оплеухи, так что мы даже вскрикивали от неожиданности, но ничего больше. Наконец мы вытолкнули наш плот на мелкую волну.

Грести пришлось дольше, чем мы думали. Не успели мы отойти на несколько ярдов от берега, как наша одежда промокла насквозь, и мы здорово замерзли. Луна была почти полная, но ее рассеянного сероватого света было недостаточно, чтобы ясно видеть. Посеребренные ею пенные барашки на волнах поднимались и опадали, сбивая нас с толку. Течение у берега оказалось очень сильным, и нам еще повезло, что оно, похоже, хотело лишь бросить нас назад, на галечник нашего пляжа, а не утащить вдоль берега поперек выбранного нами курса, так что нам не приходилось маневрировать или делать еще что-то необыкновенное, а только грести и грести, не обращая внимания на дрожь, изо всех сил, пока наши ладони не покрылись кровавыми пузырями. В общем, затея оказалась действительно глупая, и просто счастье, что мне удалось выжить. Гэм, как мог, подбадривал нас обоих, непрестанно болтая о кораблях предложения и о тех, которые были на подходе. Рассуждал о тревоге, которую они несли. Это меня удивило: оказывается, море располагает к откровениям. Гэм признался, что ненавидит корабли, и у меня даже брови полезли кверху.
– Зачем мы туда идем? – спросил Гэм, и, признаюсь, у меня не было ясного ответа.
Впереди начали показываться фрагменты корабельной архитектуры, их вырывал из темноты слабый луч нашего фонаря. Мы покачивались на волнах между выступами, покрытыми наростом из ракушек и гуано, когда мое внимание привлек покосившийся палубный настил, переборки и заблокированные водорослями дверные проемы в черной воде под нами. Мы не стремились подобраться ни к какой определенной части предложения, да и как бы мы могли, с нашим убогим плотом, да еще в почти полной темноте, и потому, когда днище нашего плавсредства заскребло о ржавый металл внизу, мы оба вздрогнули от неожиданности. Осторожно присев с двух сторон на краешек плота, мы спустили вниз ноги и, задыхаясь от обжигающего холода, коснулись ступнями крыши какого-то старого корабля, которая поднималась над остальным корпусом крутым металлическим лугом, сразу и гноищем, и местом жизни. Луч нашего фонаря скользил по ней, пока мы подпрыгивали на мелкой, но беспокойной волне пролива.
Мы вытянули наш плот на мелководье и тяжело опустились на железный холм, слушая, как волны бьются вокруг. От крошечных огней нашего городка и призрачных очертаний утесов нас отделяло около мили неглубокой воды.
Силы снова вернулись ко мне, и надо было воспользоваться фонарем и осмотреть место, куда мы попали. Оказалось, что мы сидим почти на самой вершине пирамидальной горы из ржавого железа, склоны которой через регулярные промежутки прерывались отверстиями – должно быть, бывшими иллюминаторами. Из воды не очень далеко от нас торчал нос, словно голова кита. Сразу за ним виднелся борт мелкого суденышка наподобие буксира. Мы были на архипелаге руин, где от одной ржавой развалины до другой, от одного слова до другого не было ничего, кроме кипения воды, зауми токов и противотоков.
У меня возникла мысль, а не попытаться ли нам добраться до другого острова в этой гряде, что, если вон того, похожего на путаницу мачт у дальних скал? Но Гэм не ответил, его слишком занимали сумеречные виды ближних руин, и он все шептал, что мы добрались сюда, мы сделали это.
Птицы, колониями расположившиеся на ночевку вокруг, немного заволновались, некоторые из них даже переменили место, но в основном наше прибытие не особенно встревожило их. Должно быть, они привыкли к разным существам, которые выбираются наверх из глубины, чтобы понежиться на солнышке или в лунном свете.
Ну, как тебе предложение вблизи, понятнее или не очень? Гэм не ответил на мой вопрос, но испугал меня тем, что обхватил меня сзади, с силой повернул к себе и попытался поцеловать. Признаться, это не было для меня такой уж неожиданностью. Последовали приглушенные вскрики, толчки, возня на скользком склоне проржавевшей крыши. После одного моего толчка Гэм пошатнулся, его нога попала на мертвую гниющую анемону, выброшенную морем, он потерял равновесие и упал. Его голова ударилась о металлический угол. Моя реакция оказалась недостаточно быстрой, Гэм упал в воду, где течение подхватило его и утащило своими извилистыми путями внутрь корабельного корпуса, причем так противоестественно быстро, словно на него накинули петлю и тянули на аркане. Долго еще фонарь в моих руках метался направо и налево, выхватывая из темноты отдельные фрагменты, но все без толку. Вода кругом вихрилась, то белея пеной, то чернея над особенно глубокими участками, да немного крови было видно там, где краска еще не полностью облупилась и можно было распознать остатки логотипа, известного нам по книгам.
Едва лопасть моего весла коснулась воды, течение сразу потянуло его, едва не вырвав у меня из рук, – нечего было и сомневаться, что так же оно утянуло и Гэма, засосало внутрь этого слова, где он будет теперь гулять по его лестницам и коридорам. Можно было, конечно, попытаться засунуть руку внутрь и пошарить там, но кто знает, какие осколки и острые края могут оказаться под водой.
Гэм так и не появился. Несмотря на мое долгое ожидание. Когда на берегу в здании ратуши погасли огни, пришлось вытолкнуть плот обратно на воду и грести к земле.
Теперь на плоту был лишь один человек с веслом – я. С другой стороны, волны сами стремились отнести меня как раз туда, куда мне было нужно. Думаю, что на весь обратный путь у меня ушло не больше времени и сил, чем когда мы вдвоем плыли к рифу. На берегу я, собравшись с силами, прежде всего разломал плот и побросал в воду обломки, а уж потом, крадучись, пошел домой, где моя мать уже наверняка спала.

Пошли слухи, что Гэм ушел в море, – в сущности, не столь уж и неверные. Некоторые, правда, спорили, что он не доверился воде, но ушел через лес, откуда спустился по отвесным стенам каньона, да и был таков. И это несмотря на то, что всем известна и глубина, и общая непроходимость ущелья, как и то, что этим путем попасть на материк нельзя.
Одного этого хватило бы, чтобы обеспечить Гэму вечную славу-бесславие ренегата, так нет ведь, некоторые стали говорить, что это именно Гэму мы обязаны возвращением кораблей.
К вечеру третьего дня, после того как мы с Гэмом отправились в плавание к предложению, из которого он не вернулся, в бухте раздался гром. Меня не было на берегу в тот миг, мне обо всем рассказывал Тайрусс, который был – стоял и печально глядел в море. Послышалась серия страшных ударов, мощный гул, и вдруг все крупные слова предложения начали угрожающе крениться в разные стороны. Наконец они посыпались в море, круша по пути друг друга. Слова продолжали распадаться уже в воде, которая, по словам Тайрусса, дрожала мелкой дрожью.
Когда подводный переворот кончился, почти все руины оказались ниже уровня волн. Лишь кое-где были еще видны совсем небольшие фрагменты самых крупных руин. Предложение было почти стерто.
Одни люди считали, что это было землетрясение, другие – что к бухте подошла субмарина и торпедировала останки. Точнее, она все время была там. В том-то все и дело. Наблюдала за нами в перископ.
Как бы там ни было, в тот же вечер прибыл новый корабль.

Почти все горожане, и я в том числе, стояли на берегу и смотрели туда, где было предложение. При виде явившегося вдруг ниоткуда огромного, массивного, окованного броней судна, силуэт которого из-за многочисленных палуб, радаров и прочего напоминал зубчатые стены крепости, все так и ахнули, а многие даже закричали и зааплодировали от восторга. Корабль подошел к песчаным отмелям и рифам, прикрывающим подход к нашему побережью, куда ближе, чем мы привыкли. Можно было даже различить кое-какие детали его надстройки. Но людей по-прежнему никто не видел.
Несмотря на неожиданную близость этого нового корабля, ему было присуще качество, которое трудно описать: почему-то он казался слегка размытым, точно изображение с фотоснимка, сделанного не в фокусе, и потому еще больше походил на репродукцию, чем все суда, которые мы видели раньше.
На его борту, занимая значительную часть площади последнего, резко выделялся символ – черно-бело-синий логотип. Это был знак пославшей его компании. Он выглядел так, словно много букв или даже несколько слов, а то и целый алфавит, написали друг на друге.
Люди быстро остыли. Были уже сумерки, и незнакомый силуэт корабля, выделяясь на красном закатном фоне, заставлял нас ежиться. И все же никто не ушел, а многие остались на берегу даже за полночь, разглядывая корабль, и почти все всё время молчали.

Корабли вновь посещают наши воды. Обычно не проходит и трех-четырех дней, чтобы новый корабль не показался где-нибудь на горизонте.
Они по-прежнему очень разные, но почти все больше и новее, чем те суда, к которым мы привыкли с детства, и оснащены оборудованием, назначения которого мы не понимаем. И на всех на них тот же большой и плотный логотип, как на том, самом первом судне.
Второй корабль появился через два дня после первого, и никто опять не знал, что делать. Снова мы собрались на берегу. Из всех новшеств возникшей в последнее время ситуации эта была самая тревожная: новый корабль направлялся прямиком к нашей бухте, как, впрочем, делали все корабли на памяти всех наших поколений, но чего ни одному из них не удавалось сделать.
И не сделают, таково мое мнение.
Еще никто и никогда не видал в море двух кораблей сразу. На картинках в библиотечных книжках – да, на картинах, которые висели в рамах на стенах галереи, – тоже да, конечно, там были изображены корабли и группами, и поодиночке, и целые морские пейзажи с большим количеством судов, и гавани, в которых корабли стояли так плотно, что едва не стукались бортами, как будто пытались отпихнуть друг друга, привлечь к себе внимание. Но в реальном мире мы всегда видели только один корабль сразу, не считая тех, что затонули за нас, тех, что сдались.
Первый корабль с большим логотипом стоял на якоре совсем близко от последних видимых останков предложения, а второй приближался к нему с такой скоростью, что многие наши даже закричали в страхе, что они сейчас столкнутся, что будет новый взрыв, но ничего такого не случилось. Второй корабль, длинный и узкий сухогруз, сбросил скорость и остановился, наполовину загородив от нас первый своей кормой, обживаясь в водах, еще опасных из-за остатков старого предложения.

Позже пришли еще два. Медленно и как будто лениво приполз, шлепая лопастями по воде, старый колесный пароход и встал под прямым углом к двум первым судам. Еще день спустя появилось низенькое коренастое суденышко и кое-как, бочком, протиснулось в бухту мимо торчащих из воды кранов первого поколения пришельцев.
Так они стоят и не уходят. Копятся там, где раньше были руины.
Но у меня есть предчувствие, что время для этих судов пойдет быстро. Они не затонут, но мы не успеем оглянуться, как первый из них уже превратится в плавучую развалину, в скелет, чей ржавый металлический остов будет торчать над водой, поддерживаемый на плаву разлагающимися бок о бок товарищами. Кто-то пишет теперь новое предложение, если кладбище кораблей вообще можно считать таковым, и пишет куда быстрее, чем раньше, слова в нем больше и громче прежних, это слова нового типа, они отмечены знаком той компании, которая, видно, взяла верх над другими в войне за этот маршрут.
Но то, чего эта новая компания не может высказать, как бы громко она ни кричала, нельзя не услышать в паузах между словами: то, что она возводит телами своих кораблей, она возводит на руинах прошлого.

Многие, включая меня, пробовали пройти через теснину, но те, кому удалось пробраться через густой лес, так и не смогли найти спуск по отвесной каменной стене. Многие и до меня строили плоты и пускались на них в море, и немало еще найдется таких, кто отправится в море в нынешних, изменившихся обстоятельствах, чтобы пройти вдоль начала нового предложения. Но думаю, что все-таки именно я буду тем первым человеком, кто отважится на такое, если, конечно, какой-нибудь смельчак из горожан уже не ходит ночами тайком в море, чтобы вернуться домой чуть свет, – но это вряд ли, очень уж устрашающий у этих новых кораблей вид.
Глядя на меня, этого, пожалуй, не скажешь, но, когда Гэм строил тот первый плот, от моего внимания не ускользнула ни одна деталь, и с тех пор мне удалось соорудить еще один, в одиночку. Сегодня промозгло, и мне совсем не хочется грести, трясясь от холода, но, как только облака прикроют нас и отделят землю от дышащего стужей неба, я снова поплыву на отмель, даже если придется делать это в полной темноте.
Вчера вечером Каффи, и Миша, и моя мать в один голос твердили о том, как у всех нас полегчало теперь на душе. Нет, мы, конечно, не знаем, что именно происходит, соглашались они, зато мы точно знаем – далекие корабли снова есть.
Мне кажется, Гэм был прав. Здесь, у нас, пункт скорее сдачи, чем выдачи. Далекие корабли приходят не за тем, чтобы что-то у нас забрать, они просто везут свой груз. А нам привозят страх. Это наш страх, хотя мы его не просили. Отгрузку и доставку заказывает кто-то другой. Корабли привозят его сюда для переработки. Кому-то выгодно, чтобы он перерабатывался именно здесь.

Девятая техника

Закусочная «Точность» находилась на окраине Род-Айленда, вблизи от междугородной трассы, в самом конце мини-маркета, который знавал как лучшие, так и худшие дни. Название столовой и ее избыточное меню, постеры к турецким и вьетнамским фильмам о вампирах, развешанные по стенам, потрепанные игрушки, украшавшие углы, – все это вместе свидетельствовало о том, что доброй половиной здешних посетителей были студенты. Они обычно приходили большими компаниями, стягивали стулья из-за свободных или частично занятых столов в один угол и усаживались там, громко болтая и перекидываясь шутками.
Однако среди студенческой клиентуры и более спокойной местной публики, снисходительно взиравшей на шумную молодежь, в кафе встречались еще накачанные женщины и мужчины, которые, как правило, сидели в одиночку. Их было немного, но на них обращали внимание, поскольку вид у них был такой, что не заметить их было просто нельзя. Хотя они всегда сидели тихо, ели и чего-то как будто ждали.
Среди них была одна женщина явно не армейского типа, что было особенно хорошо видно, когда они обращались к ней, – по контрасту. Ее фамилия была Конинг. Она была не старой, хотя носила прическу, которую обычно увидишь только у старух, да и то, в наши дни, не у каждой. Неопределенного цвета одежда смотрелась на ней как-то неубедительно. У нее была грузная фигура, тяжелый низкий лоб, а еще она умело пользовалась косметикой. Обычно она подолгу сидела одна, внимательно разглядывая всех входящих посетителей кафе, съедала сначала порцию овсянки, потом, потянув как следует время, но не доводя обслугу до бешенства, заказывала ланч из салата с пастой. Ее уникальность состояла в том, что она была единственной в этой комнате покупательницей в ожидании продавца, единственной из гражданских, кто проводил тут время, подкарауливая военных.
Раз в час или около того в кафе входил клиент и осторожно пробирался к столику из тех, которые обычно занимали военные. После этого он – или она – сверялся с фото на телефоне или даже написанным от руки описанием, чтобы убедиться, что не ошибся и это тот самый контакт, который им нужен. После этого новичок подсаживался поближе к кому-то из обедающих в одиночку, и начинался шепот. И все это на фоне непрекращающегося гогота и ржания студенческой кодлы, непереносимого в иное время, но здесь составляющей столь необходимый звуковой камуфляж.
За тихими столами новички передавали из рук в руки конверты, куда находящиеся в увольнении солдаты заглядывали с разной степенью нахальства. В обмен они передавали клиенту что-то небольшое вместе с солонкой (это когда покупатели заказывали еду, приличия ради), или кивком указывали на какую-нибудь спортивную сумку, уже стоявшую у стула нечаянного посетителя, а иногда и просто, протянув руку, тихо клали что-то на стол прямо перед ним. Совершив обмен, покупатели, как правило, поспешно исчезали.
«Кто-нибудь из этих горластых юнцов наверняка что-нибудь да видит, но большинство наверняка не замечают ничего», – думала Конинг, наблюдая за ними и за сделками, которые те пропускали. Таким образом, студенты вслепую становились частью симбиотического сообщества с продавцами чего-то запретного, которых они либо искренне не замечали, либо считали частью местного колорита.
Солдаты тоже как будто чурались друг друга. Они появлялись, позволяли выбрать себе столик, усаживались, заказывали еду, ели и ждали, пока те, кто должен был вступить с ними в контакт, набирались снаружи храбрости, чтобы войти. Покупатели обычно были не местные и долго переминались на улице с ноги на ногу, хмыкали в ладонь и откашливались, крутя головой в поисках спрятавшихся охранников, полицейских, а то и частных детективов, которые, в их представлении, должны были окружать это место – а кто их, на самом деле, знает, береженого Бог бережет! Впрочем, не так уж они и ошибались, за местом действительно следили. «Точность» была центром внимания, только это внимание совершенно не обращалось на таких, как они.
Конинг видела немало сделок. Даже пару раз встречалась с торговцами взглядом, но оба раза скромно опускала глаза. Наконец однажды, в середине дня, когда даже у самых кротких официанток истощилось терпение, и они уже не притворялись вежливыми, в очередной раз предлагая кофе и получая заказ на стакан воды со льдом, дверь вдруг отворилась, и внутрь шагнул высокий крупный мужчина лет тридцати с небольшим, огляделся и, проведя ладонью по черепу, покрытому жесткой короткой щетиной, кивнул Конинг. Потом сел и заказал дежурное блюдо, даже не заглянув в меню.
– Как вы поздно, – сказала она.
– Да иди ты, – был его ответ. Оба говорили тихо. Он с большим энтузиазмом поглощал то, что ему принесли, не глядя в тарелку. Она тоже не смотрела, что он ест. Они разглядывали друг друга.
Конинг подтолкнула ему через стол книгу. Он взял ее, приподнял бровь и кивнул. Это был старинный том в кожаном переплете. «Готто, – было написано на переплете. – Лафкадио Хирн».
– Класс, – одобрил он.
– Вместо конверта, – сказала она.
– Я понял, – ответил он. Открыл обложку, перелистал первые несколько страниц.
– Он был в Японии, – поведала Конинг. – Это про японских духов.
– Я знаю, кто он такой, – ответил мужчина и добавил: – И здесь не только про духов.
Он посмотрел на книгу очень внимательно. Как будто собирался ее купить. Полистал еще, пока, где-то ближе к середине тома, не наткнулся на блок из множества тщательно склеенных, спрессованных вместе и вырезанных внутри страниц – бумажную шкатулку. В которой, он знал, лежали деньги.
– Здесь все, – сказала женщина.
– А что, если я захочу ее почитать? – спросил он с некоторым даже разочарованием. – Что, если я дойду до середины и захочу узнать, что дальше?
Наступило молчание.
– Тогда просто вытащи оттуда деньги и купи себе такую же книгу, только целую, – сказала наконец Конинг.
Он ухмыльнулся, как мальчишка.
– Ага, – сказал он. – Филистимлянка.
И он захлопнул старинный том, так и не заглянув в потайную шкатулку и не проверив ее содержимое. Сунул ее себе в сумку, вынул оттуда маленький пузырек с притертой пробкой. Женщина торопливо огляделась и снова уставилась на него.
– Может, поаккуратнее как-нибудь?.. – Она кивнула на соседние столики. Он только презрительно хмыкнул.
– Бери, – сказал он и потряс пузырек, внутри которого зашуршало что-то крошечное.
Женщина болезненно моргнула и отняла у него пузырек. Подняла и стала смотреть на просвет.
Внутри был виден сгусток, похожий на комочек черной земли, размером с палец, утыканный крошечными кривыми штучками такой формы, как будто они даже не принадлежали к этому миру. Женщина почтительно выдохнула. Сердце у нее забилось сильнее, ей хотелось смотреть на эту штуковину, не отрываясь, но она поставила пузырек на стол. Человек продолжал есть. Конинг ожидала, что он уйдет.
– Значит, это ты его раздобыл? – спросила она наконец.
– Я. Сам его вытащил. Прямо из коробки. Своими руками.
– И как давно ты?.. – Она задумалась в поисках слова. Помучилась, ничего не нашла и продолжила: – Сколько времени ты был в Гуантанамо?
Человек ответил ей непроницаемым взглядом. Медленно прожевал. Потом пожал плечами, проглотил и промокнул рот салфеткой.
– Достаточно, – ответил он, – чтобы успеть раздобыть что надо. Это было давно.

Конинг перерыла множество объявлений, раскапывая секреты, вынюхивая источники. Поиски отняли у нее годы. Она научилась выслеживать то, что ей было нужно. Быть покупателем в этом секторе теневой экономики значило не только обладать энергией, но и иметь доступ к тайнам. Так что она вряд ли попала бы пальцем в небо, захоти она определить природу тех сделок, которые заключались при ней в «Точности»: товары, которыми там обменивались, были ей известны.
По всей земле, в самых темных ее уголках, в тайных логовах не водились больше чудовища и не лежали клады, там теперь были рынки. Магазины. Ни для кого уже давно не было секретом, что определенные действия, произведенные вблизи определенных предметов, наделяли эти предметы такими потенциальными способностями и вселяли в них такую силу, что те превращались в большую ценность. Таким образом, торговля ими становилась императивом. Конечно, так дело обстояло всегда, сколько на земле существуют вещи и люди, но на любом рынке бывают свои колебания. Оккультная торговля энергетически заряженными предметами испокон веку была занятием для избранных. Война наводнила рынок.
Шлемы, которые помнили последние звуки, слышанные погибшими. Расплавленные айподы, вытащенные из обгоревших танков, – заработай они опять, и любому джинну осталось бы только выщипать себе бороду по волоску от зависти. Цель, преследуемая покупателем, уровень заряженности и тип предмета, который он желал приобрести, диктовали и выбор рынка. Если поставщиком оказывался солдат из восточной трети Соединенных Штатов, то выбор вполне мог пасть на «Точность» как место, подходящее для совершения сделки. Незаконный оборот, что и говорить, но власти закрывали на него глаза. Насилие и мародерство тоже никогда не поощрялись в армии, но, как известно, не пойман – не вор, главное не попасться на глаза начальству. Так и теперь колдовство, воровство и укрывательство краденого стали неофициальными бонусами военной службы, а добытые на войне артефакты пополняли черный рынок.
Вы спросите, как же такого рода деятельность ряда служб сочетается с запретом на пытки, изложенным в параграфе 2340А раздела 18 Кодекса законов США? Конинг могла процитировать этот параграф наизусть. Она и цитировала его. Почему нет? В конце концов, разве не для этого он написан?
Всего разрешенных приемов десять. Захват внимания. Удары о стену. Зажим головы. Пощечины унижения. Блистательный документ. Ю и Байби, пророки без совести и чести, мученики Госдепа и его современные чародеи. В каждом списке есть своя магия, порядок слов рождает ритм: тот, кто простой и лаконичной прозой, достойной «Книги Тота» нового тысячелетия, изложил десять правил на бумаге, дав каждому название и номер, не мог не сознавать, что написал заклинание.
Действия, направленные на подавление личности, все эти помещения, лишения, ну и, конечно, симуляция утопления. О ней не писали и не говорили только ленивые. Именно на ней сконцентрировались все СМИ: и правые, и левые, и умеренные, и оппозиционные. Ужас, вызывающий гадливость, для одних и реклама товара для других. У Конинг не хватило бы денег, чтобы купить эту тряпку, вернее, ту, самую первую. Насколько она поняла, ткань еще сохраняла влагу с первого допроса, хотя прошло уже несколько лет. И теперь это мокрое полотенце могло проделывать такие штуки, которые никакому куску материи просто не по чину.
Однако как Байби прятался за Ю, так и за утоплением скрывались другие, менее известные чары. Десятому номеру, пытке водой, этому апогею дозволенных методов воздействия, предшествовал прием номер девять.
9.  В тесный ящик помещаются насекомые. Затем вам нужно…  – И опять это слова наших магов от юриспруденции. Конинг никогда не пренебрегала сбором материалов по объекту разработки. Она снова медленно перечитала текст, который и так знала наизусть, до гортанного рыка понижая голос на том, что было написано жирным шрифтом. Потом завернула в распечатанный текст пузырек. Затем вам нужно посадить в ящик к насекомым Зубейда. Как нас проинформировали – о, это множественное число, это виртуозное второе лицо: комок грязи, летящий сквозь время в тех, кто, содрогаясь от отвращения, возьмет когда-нибудь в руки эти шедевры и внезапно ощутит себя замаранным соучастием в чужом преступлении – блестящий способ оправдаться, разделив вину на всех. Любой, кто задает вопрос постфактум, тоже виновен, ибо его сразу принимают в коллектив. Нас проинформировали, шепчут любопытному. Нам сообщили, что Зубейда, похоже, панически боится насекомых. Вот поэтому скажите теперь Зубейде, что насекомое, которое находится с ним в одном ящике, ядовито. А на деле вы подсаживаете к нему совершенно безобидную тварь.
– Ящик был так тесен, что он не мог там и пальцем пошевелить, – рассказал Конинг тот солдат. – Вы устно проинформировали нас о том, что посадите безобидное насекомое, например обычную гусеницу, в ящик к Зубейду.
– Так оно и было.
Крохотная комнатушка, грязного, обмочившегося от страха мужчину волокут прочь, не заботясь о том, как он себя чувствует. Стены камеры, кажется, еще вибрируют от его недавних воплей. Конинг представила, как этот человек, который только что принял от нее изуродованную и набитую деньгами книгу, склонился тогда над коробкой, протянул руку и выудил из лужи мочи ошеломленное, извивающееся, но чудесным образом уцелевшее оружие правительства в этой войне с террором.
– Через пару дней после того, как я его вытащил, мелкий гаденыш окуклился, – продолжал солдат. Он уже встал из-за стола и натягивал куртку. Его не заботило, услышит его слова кто-нибудь еще или нет. Пара посетителей за другими столиками действительно посмотрели на него с любопытством.
Конинг ждала, что еще скажет этот барыга черного рынка магии. Но он промолчал, и тогда она продолжила:
– Но он не умер.
Она внимательно разглядывала свою покупку.
– Знаю, – сказал солдат. – Не умер. – И он поднял вверх палец. – И мне наплевать, для чего он тебе понадобился. Я же вижу, у тебя прямо на языке вертится.
Он улыбнулся. Потом дружески подмигнул ей и вышел, оставив Конинг наедине с куколкой ждать, когда он отойдет настолько далеко, чтобы она могла тоже покинуть заведение.

Конинг была экспертом-самоучкой. Свое приобретение она устроила в гнездышке, заранее подготовленном из порванного на полоски гримуара и смятых в комок страниц из справочника о правилах заключения помолвки. Стала наблюдать. Ничего не происходило.
Конинг нянчилась со своим приобретением, насколько вообще можно нянчиться с окуклившимся насекомым: невосприимчивый панцирь, угловатые очертания, резко очерченные края. Не верилось, что все это соткано из нити: скорее, создание производило впечатление некоего нароста. Скопления органики и неорганики, металлических опилок вперемешку с почвой. Она набралась терпения и стала ждать, когда процесс становления существа завершится.
Метаморфоза гусеницы – это смерть. Под панцирем куколки плоть прежнего живого существа разлагается полностью, словно облитая кислотой. Одни глаза не трансформируются в другие, и ротовое отверстие не становится новым ртом. Преображение начинается с превращения тела в слякоть, столь же бесформенную, как соленый слизняк, а уж затем это жидкое nihil самоорганизуется в совершенно новое живое существо. Так что панцирь куколки – это не утроба, где одно трансформируется в другое, а камера пыток, служащая одновременно и местом рождения – и потому относящаяся к материи рачительно.
Напитавшаяся спецификой момента истины Зубейды, гусеница, или то, чем она сейчас была, раздулась не только от физических калорий. Ее нянька была права: в процессе своего причудливого, затяжного нового рождения она должна была не просто выпростать наружу новые конечности и многосоставные челюсти, не только развернуть бумажные крылья, напряженно гудящие от непривычного еще движения, но и раздвинуть само время. Теперь она возвращала материю миру. Насекомые всегда лишь эхо иной жизни: в этом их секрет. Бабочка – это перевод наполненных криками мгновений на язык шестиногих, это голос хитинового протеста. Стоит только правильно толкнуть большую дверь, и она будет открываться снова и снова.
Блоха, призрак которой славил и поносил Блейк. Убийца Александра. Чигу, которыми заразились матросы Санта-Марии, да так, что пришлось оставить их на острове с безнадежно пораженными ногами. Как дотянуться сквозь время до таких, как они, чем измерить те дыры, которые насекомые просверлили в истории человечества? Как их прихлопнуть и все изменить?
У Конинг был план. А у кого его нет? Как будто силы насекомого, способного останавливать или убыстрять ход времени, было недостаточно. Нет, у нее еще родилась схема грандиозного, воистину безумного размаха. Это из-за нее она годами тратила семейные капиталы на всякую ерунду, на невозможные вещи. Случайно подхваченный ею слух о существовании черного рынка заряженных войной артефактов стал первым звеном в длинной цепи последующих событий и действий, которая привела ее сюда, в эту комнату, где она сидела, наблюдая за куколкой некусачей гусеницы, нечаянного орудия пытки Зубейды, и ждала, когда новое существо прорвет стенки кокона и продолжит свой путь насекомого.
Теперь уже совершенно не важно, к чему она стремилась, хотя это было, конечно, важно для нее. Что-то пошло не так, и это что-то привело нас туда, где мы есть сейчас. Где-то произошло – на это она и делала свою ставку – усечение. Насекомое – оскверненное, остановленное в своем развитии, заброшенное в конец своей насекомой судьбы. Она приобрела его, и оно должно было стать первым шагом на пути к исправлению. У нее было намерение нырнуть в ту дыру во времени, которое оно откроет, когда станет вылупляться. Ей предстояло раздавить вампира. И так вновь соединить оборванные когда-то нити политики, давно превратившейся в историю. Как еще, если не пойдя дорогами насекомых, сможет она вступить в бой с малярийным комаром, жаждущим лорд-протекторской крови, и без того уже кишевшей паразитами, проникнувшими в его тело через желудок? Честолюбивое желание переиначить историю, задержать развитие Матери Парламентов, отодвинув дату малярийной кончины цареубийцы.

Конинг подолгу не сводила глаз со своего приобретения. Она склонялась над бутылкой, водила по стеклу ногтем, а иногда приподнимала ее и легонько встряхивала. При этом она боролась с собой, старалась подавить в себе желание трогать ее снова и снова.
Спала она в кабинете, где просыпалась по нескольку раз за ночь и подходила к столу, на котором образец помещался рядом с отключенными от питания мониторами и другим незадействованным оборудованием, к которому она изначально намеревалась его подсоединить. Сидя рядом с ним в ранние часы третьего или четвертого утра своего обладания предметом, она почувствовала, как что-то очень легкое вдруг коснулось ее лица. Включив лампу, она обратила внимание на то, как та слегка подрагивает на своем упругом стебельке, точно кто-то потянул ее в сторону и тут же отпустил. Она стояла под абажуром и не видела ничего такого, что могло бы вызвать это покачивание, но при каждом новом колебании источника света ощущала все те же легкие прикосновения. Она взяла бутылку, и тут же все ручки, листки бумаги, разные клочки и огрызки, которые накопились вокруг нее на столе, заскользили под ее рукой, как будто стекло у нее в горсти потянуло их за собой или они были к нему привязаны.
Что это, неужели сгусток внутри стал больше? Она вглядывалась в него до тех пор, пока ей не стало казаться, что он шевелится. Держа бутылку в левой руке, большим пальцем она стирала с нее воображаемые волокна.
Она пролистывала все бывшие у нее книги по истории и оставляла на полях свои заметки – уравнения, замыслы, токсические алгоритмы. Еще раз перебрала в памяти все продуманные ею механизмы. За прошедшие годы она в совершенстве овладела иезуитским искусством плетения заговоров и научилась предсказывать целые каскады причин и следствий, необходимых для того, чтобы продлить жизнь одного-единственного покойника.
Когда утром она встала и сразу пошла к столу, пространство сопротивлялось каждому ее шагу, мелкие вещи на полках дребезжали, как будто в комнате все было соединено со всем тончайшими шелковыми нитями, которые проникли через поры в стекле и пронизали воздух. Куколка точно разрослась. Теперь она заполняла собой почти весь контейнер.
Невозможно было не взволноваться, сделав такое открытие, не могло не забиться чаще сердце, не могло не участиться дыхание, но она все же поборола себя и удержала свои чувства в узде. Когда в течение дня она зашла в комнату снова и, окинув ее взглядом, увидела, что мелкие предметы вокруг куколки не просто сдвинулись с места, а исчезли, у нее даже дух захватило, а когда она увидела саму бутылку, дыхание вышло из нее медленно, со свистом, как из проткнутого шара.
Стеклянный контейнер раздуло так, словно изнутри на него давила разрастающаяся материя насекомого. Куколка, которой уже едва хватало места в бутылке, лежала настолько компактно, была такой матовой и темной, что трудно было определить, что это за вкрапления у нее внутри: может, поблескивает пластик исчезнувшей со стола ручки, или белеют комочки бумаги, которая тоже куда-то подевалась. Конинг снова склонилась над ней и долго смотрела, а когда она опять опустилась на стул, то вскрикнула, прижав к голове руки. Подняв со стола бутылку – теперь та была уже куда тяжелее, чем раньше, – она разглядела внутри, в составе наполнявшей ее материи, новый клочок волос, которого там раньше не было, – волосы были того же цвета, что и ее собственные.
«Сможешь ли ты? – подумала она. – Сделаешь ли то, что мне нужно?»
Вещи продолжали пропадать. Бутылка все тяжелела и тяжелела. Ее стекло оставалось целым: оно не прогнулось, не треснуло, не выпучилось гротескно, как будто размягченное нагревом и вновь застывшее в измененной форме, но поднимать его становилось все тяжелее, а тени внутри делались все гуще. Контейнер неуклонно наполнялся, его содержимое все прибывало и прибывало, переполнение приводило к тому, что всякий раз, когда Конинг наклонялась над ним, она ощущала на лице все больше невидимых прикосновений.
Она готовилась. «Ну, пора? Уже время. Вот оно, происходит». Она подготовила инструменты. Внутренне трепеща, она садилась за стол и начинала наблюдать за стеклянной емкостью, такой чужеродно-формальной, засиживалась допоздна, придвигалась ближе, вглядывалась, затаив дыхание, и ждала, когда же покажется насекомое. Тщательно обдумывала, что ей от него нужно и что она хочет с ним сделать.
У нее кружилась голова. Да, ее замыслы заходили очень далеко, но возможности соответствовали им, а расчеты были убедительны настолько, что благодаря им ее планы могли казаться гордыней, но не безумием.
Однако бутылка оставалась все той же. Куколка не хотела лопаться. Гусеница внутри не хотела превращаться в то, во что ей полагалось превратиться.
Шли дни, а дырка все не появлялась, и ее план оставался неисполненным. Куколка набрала уже тысячу фунтов и продолжала лежать в стекле, которое давно должно было треснуть. Конинг смотрела на него и тряслась, все плыло у нее перед глазами.
Надо полагать, иногда она отходила, чтобы поесть и попить. Шло время. Проходили недели. В комнате стало больше света: за окном исчезло дерево, однако все дело могло быть только в том, что наступила осень и унесла все листья, налетевший ураган повалил дерево, а потом приехали рабочие, распилили его, погрузили на грузовик и увезли. Она моргнула. Бутылка показала ей свою темную сторону.
У нее не осталось измерительных инструментов. Все ее книги, все оборудование – все исчезло, осталась пустая комната, бутылка и сама Конинг. Однажды, почувствовав холод, Конинг медленно обернулась и посмотрела в окно. Ей обожгло глаза. Настала зима, и все за окном стало белым.
Может быть, это был просто снег. А куколка будет расти и расти, ибо ни на что иное она не способна.

Веревка – это мир

Что вы хотите увидеть?
Какова суть вашего предприятия?
Когда вы осознали, что такое веревка? Хорошо.
Земля – это велосипедное колесо, только без обода. И у него мало спиц: при взгляде со стороны, – с точки зрения Бога, к примеру, – мы, должно быть, сильно напоминаем предмет, найденный на помойке.
В доисторическую эпоху эти лифтовые шахты, эти человеко-веревки, космические провода, одним словом, эти башни, были попросту невозможны. Долгое время они оставались не более чем шуткой, набившим оскомину академическим анекдотом. Изысканным мысле-экспериментом. А потом вдруг – в результате то ли прорыва в изучении углеродистых нанотрубок, то ли взаимного влияния энергий экономического спада, девальвации, а затем и ревальвации американской промышленности и подъема парадолларовых экономик – кому-то показалось, что они вполне возможны. Более того, достижимы.
Долгие годы, пока обсуждения преимуществ космических лифтов шли в ключе мы-это-понарошку , на первый план выдвигалась экономия, которую они, теоретически, если-бы-их-можно-было-построить, помогали бы достичь. Предварительный подсчет затрат на их строительство достигал цифр воистину невозможных, при этом вывод за пределы земного тяготения одной тонны груза на таком лифте оказывался на столько-то – или во столько-то – дешевле (далее следовала смехотворная разница в цифрах), чем вывод аналогичного количества груза при помощи ракеты, космического челнока или даже благожелательно настроенных пришельцев. Теперь, когда космические лифты, небесные стыковочные крюки, геостационарные транспортировочные колонны привязных погрузочных платформ сделались вдруг шокирующе доступными, исследовательские проекты заговорили языком «несгибаемости человеческого духа» и «стремления к осуществлению вековой мечты». На этом фоне заботы о грошовой экономии представали совсем вульгарными – каковыми они, в сущности, и были.
Экваториальные народы, обитателей того самого вектора, на котором наблюдается геосинхронность, сначала запугали, потом лестью и уговорами присоединили к другим государствам. Экономики Габона, Индонезии, всех Конго, Бразилии, Эквадора и Нуганды раздуло от парабаксов и жэньминбинов, отравленных необходимостью соблюдать сложные условия и выполнять обязательства. В Эквадоре, где при поддержке миротворческого контингента ООН двадцать семь лет правили военные (годы, которые теперь, в ретроспекции, кажутся нам единым мигом), после подготовки и открытия со всей возможной помпой первой в мире орбитальной платформы на землю, точнее, на остров Изабелла на Галапагосском архипелаге, величественно и неспешно нисходила Башня Свободы – первый созданный человеческими руками космический лифт.
И, конечно, она сразу оказалась не у дел. Технологии, по которым был создан ее центр гравитации, дальний конец и первая построенная часть – базовая станция в поясе Кларка, – безнадежно устарели в сравнении с теми, что были в ходу на Земле, когда протянувшаяся сквозь пространство башня наконец коснулась ее поверхности. Это был лифт в техническую древность.
Кроме того, эта самая Башня Свободы, известная также как Башня Изабеллы, или просто Веревка, была заложена первой, а открыта лишь третьей. В процессе строительства ее опередили две другие, построенные китайским и американским консорциумами. Так что Башня Свободы родилась уже как музей грузовых перевозок.
Она перестроилась, чтобы начать зарабатывать: на ней появились развлекательные площадки и прочая мура. После этого башня вошла в фавор у любителей зрелищных суицидов. В зависимости от выбранного уровня прыжок вниз гарантировал прощание с жизнью сразу двумя способами: можно было сразу и задохнуться, и сгореть в верхних слоях атмосферы. Те же, кому удавалось сигануть с высоты в двадцать три километра, лелеяли особый замысел: их окоченевшие тела должны были вечно носиться по орбите. Теоретически их безжизненное околоземное кружение действительно могло бы продолжаться бесконечно, если бы орбиту время от времени не очищали от трупов.
Космических лифтов было сначала три, потом семь, потом одиннадцать. Наземные основания, космические противовесы – маленькие луны или скопления отходов, которые быстро получили прозвище балабошек. А между ними – громадная струна, более тридцати шести тысяч километров колоннообразного углерода и неостали, натянутая вдоль геостационарной орбиты, так что башни смотрят строго вверх. От балабошек сновали к колониям и обратно крохотные пустолеты, развозя по ним тонны груза, которые космические лифты поднимали наверх, точно огромные вертикальные поезда.
Варьируясь по толщине от целых городских кварталов до тончайших небоскребов, эти усиленные конструкции, содержащие внутри себя подобия железнодорожных путей, эти невыразимые тонны косной материи, пронизанные окнами, утыканные непонятного назначения выступами, увешанные спутниковыми тарелками, кабелями и воздушными шлюзами, поднимались и уходили за пределы видимости. Сквозь считаные километры пригодного для дыхания воздуха; мимо пролетающих самолетов; сквозь страто- и мезосферу; сквозь линию Кармана, за которой начинается космос; мимо космических станций, накручивающих круги на высоте жалких трехсот-четырехсот километров; прямо в вечную ночь, добавляя отблески своих бесчисленных окон к световому загрязнению.
От метеоритов, радиации и подземных толчков их защищали специально придуманные системы. Сама Земля превратилась в подобие оси огромного колеса.
До сих пор остается непонятным, что обо всем этом подумали эмиссары внеземных цивилизаций. Саб, Позин, Гаш – все присылали своих наблюдателей, те являлись, соблюдая принятые в околоземном пространстве нормы космического этикета, и предлагали взаимодействие на разных, не всегда понятных уровнях. Торговые представители Земли знакомили инопланетян с особенностями конструкции наших лифтов, а те безо всякого интереса, словно королева, посещающая очередную фабрику по производству печенья, тянули в ответ вежливое и незаинтересованное «У-гум-м-м», каждый на свой внеземной манер. Никто так и не понял, как их собственные космические суда преодолевают порог притяжения их планет и есть ли в этом какая-нибудь необходимость.
Башням давали – и до сих пор иногда дают – имена знаменитых спонсоров: Недвижка; АйТауэр; Поверить Не Могу, Что Это Космический Лифт. Однако прижились все же более обобщающие названия. Так, одна была известна как Бобовый Стебель, другая – Космокрюк; третья – Скайтауэр, и так далее. Одну называли просто Веревкой.
Каждая имела от миллиона до полутора миллионов этажей в высоту, и каждую обслуживало столько народу, что хватило бы на целый мегаполис. Тысячи километров вертикальных путей внутри герметичных труб; обзорные станции; образовательные и рекреационные зоны; участки для охранников и/или полиции; приспособления для уничтожения мусора и мусоропроводы длиннее, чем вся Россия; общежития для рабочих; инженерные лаборатории; склады с инструментами; небольшие садики. Ну и, конечно, главная цель – постоянно доставлять на орбиту и обратно тонны и тонны грузов.
Башни представляли собой огромные грузовые лифты, и их обслуживали люди. Люди жили очень далеко от дома, дальше, чем кто-либо когда-либо до них, и они требовали воссоединения с семьями. Семьи, в свою очередь, требовали удобств и развлечений и так далее.
Итак, самая первая башня – Башня Свободы, или Изабелла, или попросту Веревка, – так вот, она, как вы помните, не задалась с самого начала.
Иными словами, пользы от нее было не больше, чем от Олимпийской деревни после самой Олимпиады. Обслуживающий персонал, как мог, держал этого белого слона на плаву. Немногочисленные романтики, любопытствующие, искатели смерти и просто заблудившиеся поднимались наверх. Для перевозки грузов этой башней пользовались лишь те, кто не мог себе позволить башни поздоровее, да те, кому хотелось избежать особенно строгого досмотра.
Башня Изабелла превратилась в серую зону, где процветала вертикальная преступность, контрабандные грузы, укрывательство от налогов, воровство. Отдельные отрезки пути в грузоподъемных шахтах то и дело переставали функционировать, и тогда в поднебесье отправлялись целые армии носильщиков и грузчиков, чтобы пешком, по лестницам, перетащить грузы из одного лифта в другой, а за ними туда же пробирались и шустрые бандиты, чтобы их грабить.
Кое-где выше уровня тропосферы на отдельных этажах прекратилась подача энергии, и те, кто был внутри, погибли, а бригады рабочих, запертые между обесточенными этажами, сидели, как потерпевшие кораблекрушение на острове, и ждали, пока их вызволят. В сущности, по-настоящему нуждались друг в друге лишь два уровня – земной и космический. А все, что было меж ними, вся огромная башня с годами… ну, не то чтобы списывалась с довольствия, но, скорее, предоставлялась самой себе.
Удивительно, до чего быстро на смену одному поколению приходит другое, потом третье и так далее, как всегда. А вот когда же на устремленных ввысь этажах все чаще и чаще стали отключаться свет, отопление, подача кислорода? До тех пор, пока по герметично закрытым лифтовым шахтам продолжали двигаться вверх и вниз грузы, никого особенно не волновало, что там, на этих этажах, – темно ли, холодно ли, сколько мумифицированных трупов.
И в самом деле, смешно говорить о каком-нибудь сварщике или поварихе в четвертом поколении с миллион какого-то этажа как о гражданине или гражданке того государства, на территории которого находится нижний уровень башни и где он или она никогда даже не бывали. Ведь они на своей верхотуре в разы дальше от столицы того самого государства, чем в любой другой, даже самой удаленной от него точке земного шара. Грустно, когда кто-то умирает, конечно, но так ли уж важно, чей это мертвец? К тому же служба безопасности должна надежно охранять верх и низ башни, на земле и в космосе – от террористических атак и вторжений, причем не только снаружи, но и изнутри. Лифтовые кабины должны быть бронированными, чтобы без ущерба пройти сквозь нищенские полузаброшенные этажи.
Другие башни переставали функционировать. Одни разрушались и обезлюдели, еще более энергетически опустошенные, чем даже Веревка. Одна упала. Две отцепились от своих земных оснований в результате дерзких терактов – злоумышленники всего-навсего подсадили в нужные места несколько термитов, и те в скором времени отправили вертикальные города-веревки в жуткий центростремительный полет прочь от Земли. Кабели волочились за ними в пространстве, из стволов лопнувших лифтовых шахт сыпались грузы и люди, и все это улетало в космос, закручиваясь по жуткой орбите со скоростью, неожиданно большой для столь крупных штук.
Иные еще продолжали служить в том или ином качестве. Земля до сих пор похожа на щербатое велосипедное колесо.
Не спрашивайте, как они там живут, те, кто еще уцелел на обитаемых уровнях один миллион двухсоттысячеэтажной Веревки. Их сообщества стали изолированными от мира еще прежде, чем родились ваши мама и папа. Мы знаем о них только по рассказам путешественников. Неизвестно, на каких языках они говорят, что производят и чему учатся, кому молятся и какие сказки рассказывают на сон грядущий своим детям, когда через иллюминаторы или экраны мониторов смотрят вверх, на открытый космос, или вниз, вдоль башни на Землю, пока заполненные иноземными грузами лифтовые камеры скользят мимо их территорий; как они отмечают смерть своих любимых; да и живы ли они еще, эти люди, для которых Веревка – это и есть весь мир.
Веревка – это мир.

Яйцо канюка

Доброе утро.
Нет? Все еще дуешься?
Ну и хорошо. Дуйся. Мне-то что. Меня все равно накормят.
Кстати, о пище. Видишь, как я развожу огонь? Видишь, как я подкладываю на него хорошее дерево? Чувствуешь, какой приятный дым? Я мог бы взять сейчас эти угли, встать к тебе спиной и начать швырять их в тебя через плечо, и многие сказали бы, что ты это заслужил, но ведь я этого не делаю, правда?
Ты видишь дневной свет. Я чувствую твой золотой взгляд.
Нет, меня ты не запугаешь, нечего на меня так смотреть. Смотри лучше, как всегда, поверх моего плеча, в окно. Наши холмы очень хороши, правда?
Я знаю, что это не твои холмы. Но все равно, посмотри, как солнечный свет пронизывает сад. Видны даже тропинки, по которым гуляет Сиратх. По-моему, это его имя. Не знаю. Он одного возраста со мной, волосы у него серые, как мои глаза. Здесь не так много людей вокруг. Но иногда я слышу чей-то крик, и тогда он вскидывает голову. Мне кажется, кто-то кричит «Сиратх».
Давай ешь. Я не смотрю. Видишь вон те камни? Над карнизом? С полукруглыми выемками?
Жрецы и жрицы, солдаты и рабы выходили из города – он за башней, я тебе говорил. Несколько месяцев назад. У них были кирки, ими они вырубили из горы целый пласт. Капитан сказал мне тогда, что в город должна прийти новая сила, из той горы.
Не помню, как его звали. Ни капитана, ни идола, ни кто он был, тот идол: «он» или «она», ничего не помню.
Вон парят орлы. А вон там, дальше, видишь? Канюки.
Любили друг друга самка канюка и орел. Вообще-то, они друг друга ненавидели, но и любили тоже, и орел взобрался на самку канюка, а она отложила яйцо. Но она была горда и высиживать его не стала. Тогда прилетела голубка и сказала:
– Я такая глупая, должно быть, это я потеряла, это мой ребенок. – И села на яйцо. – Надо же, я и забыла, какие у меня большие дети! – воскликнула она. – С него видно море.
Ты поел? Будешь есть?
Ну, пожалуйста, поешь. Разве этот дым не вкусный? Нельзя, чтобы ты зачах.
Море в сорока милях отсюда. Я никогда его не видел. Однажды в башню заходил торговец – не знаю, почему солдаты его впустили, – так вот, он рассказал мне, что такое море. На спине он вез свою дочь. Она была крошечной, я смотрел на нее, не отрываясь, пока она не заплакала, и тогда он стал качать ее вниз и вверх и говорить, что он лодка.
Так вот. Яйцо под голубкой треснуло. Внутри оказалась птица с перьями из камня и железа. Она взмахнула крыльями, и пошел снег. Она крикнула, и изо рта у нее вырвалась, кажется, радуга.
Может быть, ты был там и сам все видел. Почему ты молчишь? Или я говорю непочтительно?
Ты ничего не сделаешь? Там, снаружи, все готово, все ждет. А деревья качаются от ветра, он раскачивает их макушки, поднимает и опускает ветви. Сиратх не придет сегодня за плодами.
Сад далеко внизу. Видишь вон тот колодец? Раньше там был фонтан. Струйка воды текла изо рта каменного животного. Даже здесь было слышно, как она журчит. Это было приятно. Потом один солдат напился пьяным – о, давно, много лет назад – и ударил по фонтану кулаком. Снаружи все осталось как было, но от удара, наверное, погнулось что-то внутри, и с тех пор он молчит.
Солдата не наказали. Не выпороли. Не знаю, может, его прикрыли друзья. В остатках воды какое-то время плодились комары. Потом она высохла, и сейчас там просто камни.
Прости, я не хотел тебя обидеть. Конечно, камни – это не «просто» камни. Ты ведь тоже каменный, и у тебя дома все было каменное, да?
Тебе нечего мне сказать? Я знаю, что эта игра света и тени на твоем лице – от солнца за облаками.
Нет, ну ты прямо как маленький. Мне все равно, закончил ты или нет. Посмотри на себя, на свою кислую физиономию. Все, я убираю дым. У меня еще другие дела есть. Кроме тебя.
Ну и оставайся в одиночестве. Стой тут. Смотри, как еще один день катится мимо.

Нечего на меня так смотреть, это просто тряпка. Здесь, наверху, всегда много пыли, когда дует ветер. Это тебя он прилетает навестить? Ты его зовешь?
Нет, конечно, это не мое дело. Просто я считаю, что твое лицо должно быть чистым.
Моя рука не дрожит, хоть ты и враг мне. А знаешь, на такое мало кто отважился бы. В смысле, коснуться тебя.
Ничего. Ну, вот, полюбуйся-ка на себя теперь: ты сияешь, как тебе и положено.
Извини меня за сегодняшнее утро. Конечно, ты сам вывел меня из терпения, но я все равно не должен был на тебя кричать. Ладно, забыли.
Здесь, в плену, побывало уже немало таких, как ты. Солдаты нашего города – их ведь, знаешь, не остановить. Так что у твоей маленькой родины просто не было шансов, и твой народ должен был это понимать.
А все потому – да не обижайся ты, просто послушай, – что твое королевство очень маленькое.
Ведь ты – чистая вода, я угадал? Пресная вода и плодоносящие деревья? Леса, полные дичи? Улицы твоего города – это тоже ты?
В этой старой башне пять комнат. Сначала по винтовой лестнице высотой с дерево попадаешь снаружи в караульню, потом в оружейную, потом в такие же комнаты, как наша, – они расположены одна над другой, и во всех гуляет ветер, чем выше, тем сильнее. В каждой массивная деревянная дверь, такая тяжелая, что стены вздрагивают, когда захлопываешь ее за собой.
Наша комната посредине. Две другие пусты. В той, что под нами, сплю я. В верхней нет ничего, кроме мусора.
Были времена, когда ни в одной из трех комнат не держали пленников, но были и другие времена, когда ни одна не пустовала. Видишь, тут в стенах ниши. Много лет назад – так давно, что солдаты, которые сейчас внизу, тогда еще даже не родились, – город начал расползаться во все стороны, поглощать все, что попадалось ему на пути, и брать отовсюду заложников. Наши отряды проносились сквозь чужие города словно смерч, сметали их оборону, облагали данью, устанавливали в них свои законы, а потом, чтобы обеспечить покорность их жителей, забирали с собой таких, как ты.
Так что внизу не раз обитали боги или богини городов, славившихся своими мастерами-резчиками по дереву, или какие-нибудь боги – покровители младенцев. А наверху однажды жил ящероголовый ужас, бог войны. Опять же, не в обиду тебе будь сказано, сделан он был лучше, чем ты. Крылья у него были из золота, украшенные черной эмалью и ляпис-лазурью. В правой руке он сжимал палицу. Левой давил птиц и крошил кости. Очень красивый, тонко сработанный, драгоценные камни так и сверкали на нем.
Я и за ним тоже присматривал. Без любви, конечно, но и без злобы. Просто я хорошо делаю свое дело, надо отдать мне справедливость. Разве я не устраиваю тебе воскурений каждое утро и каждый вечер?
Неважно, что с ним случилось. Его люди – зачем они не сложили оружие, зная, что он у нас? Что их бог войны больше не с ними? Теперь их город тоже принадлежит нам.
А ты чувствуешь свой народ? Чувствуешь, как поклоняются тебе твои люди? Что они делают – грустят? Рвутся в бой? Или боятся тебя? Достигают ли тебя их молитвы?
Смотри, солнце опять садится – кто-то другой держит его в своей длани. Только не рассказывай жрецам, что я это говорил. Хотя кому какое дело, что там бормочет в своем углу одинокий старик? Солнце уходит, остаются лишь тени, подобные гигантским камням.
Как ты? Одинок? Или одиночество тебе по вкусу?
Можешь не отвечать.
Знаешь – не сочти мои слова за жестокость, просто я слишком стар, чтобы говорить неправду, – но я смотрю на тебя и вижу, в чем твоя беда.
Ты не страшный. И дела твои, надо сказать, так себе.
Много разных богов перебывали тут у нас, наверху, попадались и такие, которых мне было не поднять в одиночку, а ведь я был когда-то силен, не то что сейчас. Они были одного роста со мной, закованные в тяжелые металлические панцири, а драгоценностей на них было столько, что и не счесть.
Нет, я не говорю, что ты тут самый примитивный. Однажды наши войска захватили деревню – правда, ее жители называли ее городом, ну тут уж я извиняюсь: кучка хижин среди болотных топей, на опушке мертвого леса. Солдаты захватили их божка и привезли сюда, чтобы держать их в подчинении.
Я жалел его. Он был из дерева и глины, размером с мою руку, и такой потертый, что и не разобрать было, кто он или что. Возможно, когда-то у него была бронзовая маска, но это было давно. Он смотрел на меня тусклыми зелеными камешками глаз. Да нет, из гальки, из простой полированной гальки. Прямо сердце кровью обливалось.
А они любили его, своего бедного болотного божка. Они его любили и, точно тебе говорю, не знали, как им быть, – глядя на него, я видел их смятение. Они гадали, то ли им сдаться и попросить своего бога назад, то ли продолжать сражаться – они тогда еще вели против нас партизанскую войну: разбили в своем мертвом лесу лагерь и стреляли в наших солдат с верхушек ни на что больше не годных деревьев-призраков.
Я кормил его дымом так же усердно, как кормлю тебя. Они, разумеется, сдались.
Наши жрецы вернули его им. Со всем должным почтением. Маленький уродец. Надеюсь, он хорошо правит своим клочком мокрой земли и дает своему народу достаточно рыбы.
Так что не буду утверждать, что ты самый слабый бог из всех, за кем мне доводилось приглядывать. Я ведь всего тебя простучал ногтями. На тебе довольно толстый слой металла с изрядной примесью золота. Агаты на твоем лице невелики, но искусно отшлифованы. Резьба по кости просто изысканная.
Но все равно, ты мал, и родина твоя тоже. Не сочти за оскорбление. Твои люди хотя бы поклоняются тебе? Освободить тебя они не могут. Глядя на тебя, можно подумать, что ты у них приставлен надзирать за чисткой каналов. То-то они, наверное, заросли теперь без тебя. Извини. Такое поклонение, наверное, только раздражает.
Я говорю тебе это для того, чтобы ты мог передать мои слова своим людям, тем, что оплакивают тебя в твоем храме.
Пошли им сны. Ведь то, что ты посылаешь отсюда в направлении запада, это сны? Или летучие мыши? Вели своим людям сдаться, пусть они ведут себя смирно, платят дань. Им не будет плохо. Зато они смогут прийти и забрать тебя.

Я знаю, что ты добрый. Спасибо тебе за это, ты ведь не можешь запретить мне говорить тебе спасибо. Я здесь уже давно и вижу тебя каждый день. Я знаю, что ты суров и даже ревнив, и все же я знаю, что ты добр ко мне. Для этого не нужны слова. Ты – добрый бог.
Бывает, солдаты со мной разговаривают, они не злые. Иногда мы сидим вместе, они расспрашивают меня о тех, кто был тут раньше, и сами рассказывают мне, что творится в городе. Я готовлю им еду, наливаю вино; бывает, они и мне чуток плеснут, разбавленного, с водой или с молоком.
Выйди я из башни на улицу и ступи обеими ногами на здешнюю землю – что мне запрещено, – то им пришлось бы исполнить приказ, и мне кажется, они сделали бы это без радости. Плакать, конечно, тоже не стали бы, просто сказали бы что-то вроде: «Эх, старый раб! Зачем ты так? Что вот теперь с тобой делать?» или «Эх, старик! Жалко мне тебя!» Да и потом, заваливая меня камнями или попросту спихивая мое тело в канаву, добавили бы что-нибудь в таком духе. Может, кто и расчувствовался бы, не знаю.
А вдруг бы они задумались: «Неужто он был несчастлив?» Иногда я говорю им о своих старых печалях – сколько бы я ни твердил себе: «Нет, это все твое, вот и держи это при себе, других твои несчастья не касаются, им не надо знать», – все равно иногда вырывается. Трудно все время молчать. Так что, может, кто-нибудь из них скажет: «Когда-то у него был сын, а теперь его самого больше нет» или «Что-то было у него на сердце, у бедного старого раба».
И они вспомнят историю о том, как одного человека забрали из дома, от жены и младенца, когда все только началось. Забрали из селения, которое называло себя городом ради того, чтобы иметь собственного божка. Они с божком и ушли оттуда вместе: бог – как заложник, человек – как раб.
Потом они доложат начальству, что умер тюремщик – мне это слово нравится не больше, чем тебе, но между собой они зовут меня или так, или просто – раб. И будут ждать и выполнять мои обязанности до тех пор, пока не пришлют кого-то мне на смену.
Да, на твоем месте я бы надеялся, что это случится еще не скоро! Представляю, как они будут тебя полировать, эти молодые грубияны, или жечь твои благовония. Ох, горе! Даже смех берет.
Нечего так на меня смотреть. Я не собираюсь идти топтать грязь, хоть и устал от всего порядком.
Ты добрый. Я вижу это по едва заметной косинке в твоих глазах. По той задумчивости, с какой ты смотришь в небо. Что это у тебя в руках – оружие или крюк для ловли зверей? Или шест, чтобы ощупывать им дно ручья?
Я намотал на дерево немного лимонной кожуры. Запах резковат, но, надеюсь, тебе понравится.
Доброй ночи, бог.

Конечно, можно украсть из оружейной какой-нибудь кинжал, но что потом? Мимо солдат ведь не пройдешь. К тому же они теперь вроде как земляки мне.
Из города иногда приходят офицеры. А еще жрецы и предсказатели. Нечасто, а так, если надо устроить новых заложников, провести церемонию, отметить годовщину. Ходят туда-сюда и поют: «Лу, лах, кайя, лу, лах» или что-то вроде. Мелодию давным-давно можно было запомнить, песня почти всегда одна. Но я не хочу. Мне петь не положено. Зато забавно смотреть, как бормочут слова солдаты.
Один раз пришла верховная жрица со жрецом, и они запели другую песню. Стояла жара, несмотря на облака и грозы. Я был почти такой же мокрый, как они, хотя и следил за ними отсюда, из-под крыши; пот лил с меня ручьями, пока я переходил от окна к окну. Они были старые, старше, чем я сейчас, он был весь в синяках, руки-ноги в царапинах, она тяжело дышала, и все же по каменной лестнице наверх, к капитану, они взбежали резво.
Разговаривали в оружейной. Я принес им вино и специально замешкался, чтобы послушать. Боговдохновенные молчали. Жрица упорно смотрела на грозу.
– Мы их догоним, – сказала она.
– Что, прямо всех забрали? – спросил капитан. Она ничего не ответила, и жрец, помешкав, кивнул.
– Они хорошо дерутся, – сказал он.
Мы снова воевали. Это была совсем маленькая война против умирающего порта. Наши батальоны вихрем пронеслись по течению реки и вдоль побережья. Но противники послали к нам своих переодетых лазутчиков. Те убили стражу и забрали наших богов.
– Так это все из-за них? – спросил капитан и показал в окно на горячий дождь. Старый жрец потер глаза и стукнул кулаком по столу. Жрица оскалила зубы.
Встревожился ли я? Так, самую малость. В конце концов, наши боги под надежной защитой, наши солдаты хорошо обучены, наш город укреплен. Я был удивлен, что кто-то сумел их взять.
Но мне было любопытно. Что теперь будет? Неужели всех унесли? И Королеву Богов, и Великого Землепашца, и Того, Кто Расчищает Грязь, и Солдата с Кнутом, и Луну? Всех похитили? Это, наверное, плохо. И даже Духа Города не стало? Как же без них будут воевать наши солдаты? Они ведь не перестанут воевать, думал я. Смогут ли они освободить наших богов? Или придется торговаться? Платить выкуп?
– Ублюдки, – сказала жрица. – Ублюдки и дети ублюдков.
И она запела песню, какой я не слыхал ни до того, ни после.
Дождь лил тогда двадцать дней. Весь урожай погиб. Земля раскисла, в одной деревне вниз по склону холма съехал дом вместе с людьми. Уцелела одна малышка, чья колыбелька каким-то чудом задержалась в развилке дерева – там она и висела, громко вопя, пока ее не сняли.
Сам я этого не видел: все произошло с той стороны, на которую у башни нет окон. Но я слышал, как об этом рассказывали солдаты, собираясь на войну. Здесь они испытывали оружие перед боем. Им на смену прислали другую команду, зеленых юнцов, и те такое тут учинили! Дерево, которое они мне принесли, было совсем сырое и гореть не хотело.
Уже после того случая один капитан смены рассказывал мне, что служил раньше в городском храме, говорил, что был горд нести службу в присутствии богов. Так я понял, что их вернули. Но что сделал для этого наш город, в котором я не бывал, не знаю.
Я здесь уже давно, но города не видел и раньше. Вообще никогда.
Старый жрец приходил сюда еще раз. В конце того года, чтобы проводить как положено зиму. Он пел свою песню солдатам, которые выстроились во дворе и слушали его, ежась от холода. Я стоял в нижней комнате, в простенке между окнами, и украдкой поглядывал на них.
Жрец мотал головой и пел. А я вспоминал его гнев. Вспоминал, как его спутница сказала тогда «ублюдки», и понял, что не знаю, кого она имела в виду: похитителей богов или самих богов, которые позволили себя похитить и подвели всех.

Ну, вот: у тебя пятно на подбородке. Сейчас вытру. Вот, так-то лучше. И дай-ка я поверну тебя, а то тебе солнце в глаза.
Жаль, что я не умею рассказывать. Мне снилась моя семья, тишина. Хороший был сон.
Это ты мне послал?
Если бы от меня что-то зависело, я бы отнес тебя в самую верхнюю комнату. Убрал бы там сор из ниши в стене – это не займет много времени, да и, по-хорошему, давно бы уже пора это сделать, – и поставил тебя туда.
Есть здесь один солдатик, совсем молодой и такой задиристый, что твой петушок. То и дело вижу его во дворе, все он подначивает своих товарищей помериться силами. Проигрывает, по крайней мере, каждую третью схватку и каждый раз ругается, жалуется, ворчит, что соперник дрался нечестно и что победитель на самом деле он. Но он совсем не злой, и за это его все любят, и я тоже. Иногда я делаю для него что-нибудь, по мелочи. В общем, это он сказал мне, что война кончилась. Та, последняя.
– Скоро сюда придут еще люди, – сказал он. – Мы побили тот, другой город, и с этим уже ничего не поделаешь. Эх, только я собрался повоевать.
Я говорю это тебе потому, что вижу печаль в твоих золотых глазах, тоску, которую ты не заслужил, хотя ты и бог врагов моего города. Вот я и решил сказать тебе, что скоро ты отправишься домой.
Война окончена, и мы опять победили. Не стыдись. Этот город всегда побеждает и, наверное, всегда будет побеждать. Твои люди идут сюда, значит, они заплатили выкуп.
Надеюсь, что заплатили.
Это ничего, тебе совсем не о чем беспокоиться. Не обращай на меня внимания.
Было время, когда мы уничтожали заложников.
Сегодня все согласны, что это было ужасно, и не смотри на меня так, умоляю. Теперь никто такого не делает. Бог войны, о котором я тебе говорил, помнишь? Его разбили на части.
Король отдал этот приказ в гневе, его разозлили наши враги. Да, это сработало, они были раздавлены, но все равно так делать было нельзя.
Вижу, ты не испугался. Что ж, я впечатлен.
Со мной все в порядке. Не тревожься за меня, не стоит.
Мне было приятно познакомиться с тобой. Ты интересный гость. То есть, конечно, пленник, я знаю. Но, может быть, ты позволишь мне считать тебя моим гостем? Мне будет жаль, когда ты уйдешь.
Если я и грущу немного, то лишь потому, что о многом не успел тебя спросить, а теперь не знаю, сколько у нас осталось времени. Мне хочется больше знать о твоей семье, о твоем городе. О людях, которые поклоняются тебе. Которые идут сюда.
Почему ты вдруг так опечалился?
Скоро ты будешь дома. Ты разве не слышал, что я тебе сказал?
Слышал, конечно. Закрыть тебе глаза? Хочешь послать своему народу летучих мышей, чтобы они рассказали ему о том, где мы? То есть где сейчас ты, и рядом с тобой я, составляю тебе компанию?

Вот лучшее дерево, какое у меня есть. Я вылил на него все ароматическое масло и разделил его своими старыми пальцами на тонкие волокна. Вкусно, правда?
Знаешь, о чем я тут подумал? Только мне надо говорить тихо, поэтому я лучше не скажу, а прошепчу это прямо в твое металлическое ухо – я подумал, тот солдат мог ведь и ошибиться. Может, он что-то недослышал, и это наш город проиграл, а не твой. Может, твои жрецы придут и перережут глотки тем солдатам, что сейчас внизу, в караульне, а тебя взвалят себе на плечи и с триумфом понесут назад, домой.
Не знаю, решат ли они, что я тоже враг. Неважно. Меня это не беспокоит.
Хотя непохоже, что так будет. Армия моего города сильнее, боги мощнее, и золота в них больше.
Но я вижу, что если бы невероятное случилось, ты не был бы счастлив.
Бог, почему ты такой печальный? Жил один мальчик, чей дух грыз кости его соседей, пока он спал. Рассказать тебе историю? Или ты сам мне что-нибудь расскажешь? Как ты проносишься над долинами? Когда ты летишь, машешь ли ты крыльями медленно, наподобие цапли? Окропляешь ли ты фермы кровью? Как чествуют тебя охотники твоего города?
О, ты наверняка помнишь Омовение Рта! Когда в одну минуту то, что было всего лишь деревом и металлом, вдруг стало тобой. Ты помнишь это – помнят глаза, которыми ты видишь, помнят твои руки, помнит посох, что они держат? Когда люди сотворили тебя?
Ну, тогда я расскажу тебе историю. Ту, которую я время от времени рассказываю себе сам. Солдаты напали на крошечный городок и захватили в плен его божка, а с ним и одного юношу, очень молодого, чтобы тот ухаживал за ним. Вместе их заперли подальше от людей. Юноше было грустно – он видел, как солдаты зарубили мечами всю его семью, так что теперь он был один. Бог грустил по своим, божественным причинам. Он знал, что подвел своих людей, и у них теперь сгниет урожай, а еще он знал, что они будут приходить к нему и глядеть на него, когда он вернется, и что никто из них никогда не просил его быть их богом.
Юноша плакал и сердился на бога.
– Мой малыш мертв, – говорил он. – Мертва моя жена. Что ты за бог? Освободи меня. Ты ведь единственный бог в моем городе, значит, это ты отвечаешь за все. За войны и урожаи, за рождение детей, вообще за все. И за смерть тоже. Мне страшно, – кричал он. В оружейной были кинжалы, но он не решался их взять. – Сделай это за меня. Разве я не молюсь тебе? Сделай.
Бог чувствовал его мольбы и мольбы других своих людей, которые уже шли за ним с выкупом. Все это не придавало ему сил, наоборот, он ощущал усталость.
Человек и бог смотрели из верхнего окна башни.
– Они идут, – сказал человек, – значит, тебе придется снова взяться за дело.
Человек взглянул в серебряные глаза бога. Бог взглянул в серые глаза человека. Человек дернулся, как кукла на нитке, схватился за сердце, открыл рот, захрипел и упал.
Жрецы и солдаты-победители поднимались по лестнице, сопровождая послов побежденного народа. Вдруг они услышали грохот и громкий крик. Все вместе они вбежали в верхнюю комнату.
Там весь пол устилали осколки пленного бога. Человек разбил его о стену. Не оставил ни одного целого куска. Дерево превратилось в щепки. Металл был покорежен. Драгоценные камни – их и раньше-то было немного – разбросаны и затоптаны. Посреди этого разгрома стоял молодой пленник. Он хлопал себя ладонями по бокам, хватался за голову и дико кричал, глядя на свои руки.
Рослый жрец поспешил заверить побежденных, что он ничего такого не приказывал, что все это дело рук спятившего раба. Который, напомнил он им, был как-никак их земляком. Однако убийство бога есть убийство бога, и тень от содеянного падала и на самого жреца. Ведь все случилось в его городе, прямо у него под носом. Их город, разумеется, и дальше останется в подчинении, но выкуп они могут сохранить. А раб, пообещал он, будет казнен.
Но, когда все ушли, он задумчиво посмотрел на молодого человека, который продолжал ощупывать свое тело так, словно никогда раньше его не видел.
– Я прикажу выпороть тебя, – сказал он. – Но что с тобой стряслось? Ты что теперь, ненавидишь богов? Всех? Или только этого? За то, что он тебя подвел?.. Если еще раз сделаешь такое без моего ведома, – продолжал он, – простишься с жизнью. А пока мне пригодится раб, в котором есть капля презрения к богам. И даже немного злости. Ровно столько, чтобы не испытывать перед ними страха.
Он приказал сначала выпороть молодого человека, потом перевязать его раны, а потом объяснил ему, в чем будут состоять его новые обязанности. И тогда раб сказал:
– Во мне нет злости к богам. Мне жаль их.

Не пугайся. Ты спал? Я пока не стану убирать ладонь с твоего рта.
Видишь луну?
О, спасибо. Ты такой добрый. Добрый бог. Дай, я поцелую твое холодное лицо.
Сегодня я слышал, как солдаты храпят внизу, точно телята в хлеву. Сначала я просто слышал, как они хохочут и едят, как возятся под своими одеялами, а потом звуки стали доноситься до меня все яснее и яснее. Я слушал и слышал тайны, которые строения выдают вздохами стен и скрипом половиц. Не помню, когда я поднялся и как пошел, – может быть, я не шагал, а летел, словно на ногах у меня были маленькие крылышки, или моя голова стала облаком. Но я оказался у окна, и луна говорила со мной своим светом.
У людских тел есть свое, особое видение. Можно много говорить о том, как глаза плоти видят ночь и как они отказываются ее видеть. Но каково это – снова взглянуть сквозь мрак туда, где горы подобны рыбьим зубам! Где все в серебре, как пол верхней комнаты много лет назад.
Солдаты встают рано. Сегодня придут люди с приношениями для тебя.
Не грусти, бог. То, что ты сделал, – это такая мелочь.
Следи за моим пальцем, он указывает туда, где… нет, это не летучая мышь, это мотылек, сердце взмывает в его мотыльковой груди, потому что он влюблен. Скоро проснутся гуси, они поприветствуют день, а из-под земли им ответит лава.
Дай-ка я обниму тебя, бог. Руки у меня старые, но я смогу понести тебя, мой друг, так что давай подниматься, как будто и мы хотим полетать. А ты тяжелый, хотя и не весь из золота. Но ничего, я справлюсь. Я-то уже не так тяжел, как раньше, и не так силен, но я выдержу.
Смотри. В горах есть каменные машины и каменные корабли с глазами, мы можем видеть край того сплошного камня, который отделяет их от скалы, что поддерживает деревья.
Твои почитатели идут. Я знаю. Пойдем со мной наверх.
Они идут, чтобы купить твою свободу, ты, маленький тяжелый божок. Твой город станет колонией, а твой народ получит тебя обратно.
Входи. На полу просто дерево. Серебро давно собрали и унесли, все, до последнего кусочка, чтобы наделать из него новых богов для города. А дерево я не убираю специально, для памяти. Чтобы было что загонять себе под ногти.
Ты не знаешь моего имени, а я не знаю твоего. Но это неважно. Слушай лучше, что говорит тебе то сердитое облако, что бормочут звери на гребне холма.
Не могу вспомнить: то ли это человек разрушил жалкого божка, то ли бог освободил того, кто в него верил, забрав его плоть и кровь?
М-да.
Давай, я поставлю тебя вот тут, и ты поговоришь с солнцем, которое уже скоро выйдет, ты будешь вопрошать его своим неподвижным золотым ртом, а оно отвечать тебе своим жаром. Сейчас я тебя опущу – ну и дрожат же у меня руки! – но не в альков, рядом с обломками старого бога, а вот сюда, на карниз, на самый край, подальше, пусть тебя там ласкает ветер. Что, не больно от его ласк? Нет. А остальное ты вытерпишь.
Снова они назовут меня безумцем. Вон они, идут, те, кто в тебя верит. Да, и вот еще что: не бойся, ты готов, и никто уже не сделает ничего ни за тебя, ни для тебя, ты сам все сделаешь, ведь ты бог, и пути твои неисповедимы. Сейчас я отодвину тебя еще на волос дальше, чтобы птицы приготовились тебя принять.
И не сочти, пожалуйста, за грубость, если сейчас я оставлю на твоем затылке след от смачного поцелуя и сразу повернусь к тебе спиной. Это твое причастие. А я буду скакать и прыгать – э-эх, старые мои ноги! Пол вибрирует, он дрожит все сильнее и сильнее – это приближаются солдаты и твои верующие. Не грусти, ты же все равно ничего не видишь – ты стоишь к нам спиной.
От моего танца сотрясается башня. Ты дрожишь на своем пороге.
Они зовут тебя! Как им грустно видеть твое падение!
Зато тебе больше не грустно. Спасибо тебе, добрый бог.
Итак. Перья твои, точно горы, или кинжалы, расчехленное золото? Лети.

Пойна кулли

Джоанна привезла Мел в Дрезден, во Фрауенкирхе. Поездка была рассчитана так, чтобы совпасть с ежемесячной англиканской вечерей.
– Что, одних бомб не хватило? – прошипела Мел. – Теперь еще и англиканство в ход пошло?
Люди вокруг стали оглядываться.
– О господи, – прошептала Джоанна, смеясь и одновременно качая головой. – Заткнись ты.
Оставив Дрезден, они больше часа ехали по оживленному шоссе через города-спутники, которые все редели и мельчали. Наконец они кончились, и началась открытая, холмистая местность. В небе висели низкие облака. Мел и Джоанна включили в машине музыку, которую всегда слушали в горах, хотя здесь их окружали только холмы.
– А теперь сворачиваем в лес, – сказала Джоанна и сложила пальцы в знак, предохраняющий от ведьм.
И они поехали мимо Тарандта, через очень красивый лес на юг, к Фрайбургу. Вдоль дороги везде стояли деревья. В подлеске блестели ручейки. Иногда лес расступался, в прогалинах мелькали сельскохозяйственные постройки, и медлительные животные поднимали головы, чтобы взглянуть на Мел и Джоанну.
В одном ярмарочном городке Мел зашла в лавку купить хлеба, сыра, вина и мяса и, воспользовавшись случаем, заговорила с хозяйкой на ломаном немецком. Та никак не отреагировала, даже не улыбнулась. Выйдя из лавки, Мел увидела на той стороне проулка кошку, которая торопливо шла куда-то по вершине каменной изгороди. Какая-то женщина средних лет, в мешковатом платье, кивнула рослой молодой англичанке.
– Шпионишь за местными? – сказала Джоанна.
– Просто отвечаю на приветствие вежливой фрейлейн, только и всего.
– Да нет, это фрау, как пить дать, – возразила Джоанна.
Они поднялись на холм.
– Это и есть то озеро? – спросила Джоанна. По правую сторону дороги деревья карабкались вверх и росли гуще. По левую склон холма уходил вниз, лес редел, и между стволами внизу то и дело поблескивала вода. Путешественницы закричали от радости.
У развязки Джоанна остановила машину, убрала наверх волосы, несколько раз наклонила голову вперед и назад, поглядела на дорогу попеременно то сквозь очки, то поверх них.
– Что? – спросила она у Мел, которая с улыбкой глядела на ее упражнения. – Где-то здесь внизу должна быть деревенька, – продолжила Джоанна. – Смотри внимательно, ищи зеленые ворота. Они – наш ориентир.
– Ну, с таким ориентиром не пропадешь, – ответила Мел. – Зеленые ворота в лесу. Мимо точно не проедем.
Но Джоанна показала ей картинку на телефоне, присланную хозяевами дома, и оказалось, что мимо такого ориентира проехать действительно нельзя. Они увидели их еще издали – старые, покосившиеся, ворота буквально болтались над покрытой грязью развилкой.
– Выходишь ты, – сказала Джоанна. – Удачи твоим туфелькам.
Мел показала Джоанне средний палец. Выбралась из машины, в несколько длинных прыжков перемахнула через грязь и траву, без приключений добралась до ворот, которые сначала открыла, а потом закрыла за проехавшей машиной. Вернулась на свое место и сделала вид, будто гладит по головке воображаемого помощника.
– Впечатляет, – сказала Джоанна, и они покатили по засыпанному гравием ухабистому склону вниз, сначала мимо леса, а потом и мимо сада, когда-то наверняка ухоженного, а теперь перекипающего через изгородь ветвями кустов и деревьев, одичалого, – не под стать дому, который недавно привели в порядок. Позади него, за зарослями ежевики лежало озеро.
В его тихой воде, кое-где покрытой мелкой рябью, колебались отражения деревьев, неба и редких строений. Берег изгибом уходил к востоку. На той стороне озера Мел и Джоанна видели лодки у причала, тропинки и целые небольшие просеки между деревьями, по которым, наверное, спускались к воде люди.
Дом был современный, выкрашенный белой краской. Мел показалось, что перед ними декорация.
– Ну, разве мы не умницы? – воскликнула она. Джоанна достала из машины покупки и, позвенев незнакомыми ключами, легким толчком отворила дверь. Мел заступила ей дорогу, глядя на подругу в упор. – Скажи, умницы мы или нет?
– Кто это «мы»? – сказала Джоанна. – Насколько я помню, онлайн-охотой занималась только одна из нас. Вторая вносила свой неповторимый вклад в процесс, валяясь на диване и ноя.
И она опустила покупки на стол.
– Ну, хорошо, ты молодец, – согласилась Мел. – Пойдем, оглядимся?
Пройдя по дому, они развеселились: его интерьеры до смешного напоминали магазин ИКЕА. Зато участок вокруг дома неприятно удивил обеих.
– Местечко-то недешевое, – заметила Мел. Ее собственный вклад в оплату был чисто символическим. – Могли бы и прибраться немного.
– Тебе если мед, так еще и ложкой, – хмыкнула Джоанна. Однако и она была разочарована. – Ну и молодежь нынче пошла. Лично меня здесь все устраивает.
Они продирались сквозь сад, как дети в поисках секретных троп. В конце причала качалась на воде лодочка. Джоанна сверилась со своим информационным листком.
– Это наша.
– Пошли. – Мел шагнула в лодку и завозилась с веслами.
– Ты прямо как Алиса, – сказала Джоанна.
– А разве Алиса плавала на лодке?
– Да, когда повстречалась с овцой. Она поймала краба.
Мел не стала спорить. Притворяясь неуклюжими и хохоча над своей безрукостью, они с Джоанной по очереди садились на весла, пока наконец не отвалили кое-как от берега под пристальными взглядами птиц.
Они долго плыли, продолжая потешаться друг над другом. Замедляли ход. Наконец, за много метров от берега, они поцеловались. Если кто-то и следил за ними из окон, то вряд ли много увидел с такого расстояния. Воздух остывал. Через несколько минут они развернули лодку и, со стоном налегая на весла, погребли назад.
Позже, когда они уже были дома и наступал вечер, в окнах над водой зажглись огоньки.
– Посмотри, – сказала Джоанна.

Первые часы после завтрака Джоанна посвящала работе. Так у них было запланировано. Она обкладывалась привезенными с собой книгами и распечатками, диссертациями о золотом веке Дрездена, о поколениях дипломатов, художников и юристов, которые создали этот город. Книги топорщились закладками.
– С кого начнешь? – спросила Мел. – Только не с этого, как его? Тот, другой, куда забавнее. Ну, у которого была то ли любовница, то ли рабыня?
– Мария Аврора прелесть, – сказала Джоанна. – Август – он, конечно, не фунт изюму, но за него-то мне и платят. Кстати, раз уж мы о нем заговорили, займусь-ка я и предложением той конференции тоже.
На второй день Мел придумала выдавать свою скуку за игривость. Боднув дверь кабинета, она вошла внутрь на четвереньках.
– Не обращай на меня внимания, – пробормотала она. – Я тихая, как кошечка.
Джоанна отрывисто хихикнула.
Мел свернулась в кресле клубочком, но Джоанна больше не подавала никаких признаков того, что помнит о ее присутствии, и та скоро ушла. Когда Джоанна спустилась вниз сделать себе кофе, то нашла Мел на диване – она подключила к телевизору приставку и, выключив звук, играла в видеоигру.
Джоанна отвела взгляд. «Надо же быть такой врединой, – подумала она. – Нашла чем заняться, здесь, среди этих дивных деревьев, на берегу озера, которое так чудесно золотится под солнцем». И она снова почувствовала разделяющие их годы. Как будто они сестры: она – старшая, а Мел – младшая. Но, вернувшись наверх и снова сев за стол, она бросила взгляд в окно, на озеро, и, к своему большому удивлению и удовольствию, увидела Мел: та сидела в лодке и неуклюже гребла, кое-как управляясь с веслами.
Повозившись, Мел вытащила весла из воды и пристроила в уключинах. На ней была лондонская одежда. Вольготно раскинувшись на корме, она выудила откуда-то книгу и принялась читать. Джоанна прижала к оконному стеклу кончики пальцев. Мел не смотрела в ее сторону. Издали нельзя было понять, улыбается она или нет.

Когда она вернулась, Джоанна сошла вниз, но Мел только изогнула изящную бровь и показала на второй этаж.
– А ну-ка, назад, работать, – скомандовала она. Вынесла в сад стул из кухни и еще некоторое время читала там, пока не уронила книгу в траву, где по ней тут же забегали муравьи и мокрицы. Она сидела и смотрела на белесую, еще дневную луну, пока Джоанна не позвала ее за стол.
После ужина Мел снова собралась в сад.
– Тебя там живьем съедят, – сказала Джоанна.
– У меня есть средство от всяких тварей, – возразила Мел.
Джоанна за кухонным столом просматривала электронную почту. Оглянувшись на нее уже снаружи, Мел увидела, как дверь сузилась до размеров яркой щели.
Трава хватала за ноги. Мел шла по направлению к темной ряби озера. По дороге она набрела на свою книжку, подняла ее, отряхнула и зашагала дальше. Поднимался ветер. Озерная вода лизнула носки ее кроссовок. Мел не возражала – она не особенно дорожила этой парой.
Берег устилала мертвая, выбеленная солнцем и водой растительная масса. «В Англии, – подумала вдруг Мел, – тут наверняка валялись бы упаковки из-под чипсов и полиэтиленовые пакеты». Камешки вокруг были в основном неподходящей формы, но она все же нашла один поплоще и запустила его по воде – получилось пять «блинчиков». Она наклонилась и снова зашарила между водорослями.
– Ты не закроешь дверь? – донесся до нее через темный сад голос Джоанны. – Мошка.
В мелкой воде у берега Мел заметила то, что сначала показалось ей отличным снарядом для «блинчиков», но, ухватив его, она увидела, что это вовсе не камень. Она стала рассматривать его, светя себе телефоном.
На ее ладони лежала черная деревяшка, скользкая от водорослей, формой и размерами похожая на медаль. Одну ее сторону покрывали полустертые зарубки. Мел пригляделась к ним, потерла пальцем. Зарубки были не случайные. Они складывались в рисунок – крошечная фигурка с пятью торчащими в разные стороны конечностями-палочками.
Мел резко встала и покачнулась – у нее вдруг застучало в висках. Она потрясла головой, отгоняя противный запах, но тут налетел порыв ветра, а с ним и еще более омерзительная вонь.
– О господи, – сказала она. Холодный воздух взъерошил ей волосы и листву в саду.
Деревяшку она зашвырнула как можно дальше в кусты.
– В чем дело? – спросила Джоанна, едва Мел вошла в дом. Она даже встала из-за стола, за которым печатала, подняв очки в забранные шпильками волосы. – Что такое?
– Кыш, кыш, – сказала Мел, стряхивая с себя руки Джоанны и направляясь прямиком к раковине. – Гадость какая-то вонючая.

Когда Джоанна предложила Мел поехать сюда с ней, та первым делом ушла с работы – она служила тогда в офисе одного поверенного. Беспечность Мел восхищала Джоанну: это была уже вторая должность, которую та бросила за неполный год, с тех пор как закончила учебу.
Джоанна сняла этот дом почти на два месяца. Они планировали, что Мел проведет с ней половину этого срока.
По утрам, пока Джоанна работала, Мел садилась в лодку, выгребала на середину озера, где устраивалась, зажав походный термосок с кофе между коленями, обтянутыми самыми недорогими из ее джинсов. Напиток остывал быстро. Но кофе она могла пить и холодным.
Озеро было зеленым и заиленным. Мел опускала руку в воду. Ладонь исчезала. Даже при свете солнца темная вода точно ампутировала ее, оставляя лишь пару сантиметров. Мел сжимала под водой пальцы в кулак, но не видела ничего, кроме маленьких водоворотов.
На дальнем берегу, на причале, стояли мужчина и женщина. Мел помахала им, женщина помахала ей в ответ. Они смотрели, как ее лодка дрейфует по глади озера. Мел откинулась на корму и стала читать. Она всегда брала с собой две книги: одну серьезную, по теме диссертации, которую она еще не перестала обещать Джо обдумать, и что-нибудь из беллетристики. В то утро, как и во все другие, она читала роман. Ей доставляло удовольствие наблюдать, как страницы книги коробятся под ее мокрыми пальцами.
Вдруг закричал петух. Мел вздрогнула.
Ее рука лишь на секунду выпустила пристроенную в уключину чашку, но та тут же бултыхнулась в воду.
– Вот черт, – ругнулась она и села прямо, протянув руку за борт, но чашка уже скрылась из виду и теперь наверняка стремительно погружалась на дно, пуская пузыри и оставляя в воде кофейного цвета хвост.
Петух запел опять. Где-то совсем близко. Лодка закачалась, когда Мел завертелась, озираясь. Все птицы, которых она смогла увидеть, были далеко и молчали.

– Видела сегодня кое-кого из соседей, – сказала Мел. – Кстати, ты замечала, чтобы тут еще кто-нибудь катался на лодках? А то мы с тобой как две дурочки из переулочка.
Она положила Джоанне еще рагу.
– Черт возьми, – пробубнила Джоанна. – Как вкусно.
– Я утопила чашку.
– Только не это. Редчайшую чашку середины династии Старбакс? Не может быть!
– А еще где-то рядом живет горластый петушок, – сказала Мел.
– Дас ист деревня. Ты что, не знала, куда ехала?
– Петухи-то тут при чем?
– Леди и джентльмены, – проговорила Джоанна, – обратите внимание на эту юную особу – она уже неделю провела в сельской местности.
После ужина Мел снова услышала «кукареку». Они с Джоанной как раз стояли у окна спальни, в темноте, и смотрели на озеро и облака над ним.
– Слышала? – спросила подругу Мел. – Этот петух явно чокнутый, кричит посреди ночи.
– Я ничего не слышала.
– Ну, вот же, – сказала Мел. – Вот опять.
Но Джоанны уже не было у окна. Она подошла к кровати, откинула покрывало, легла и стала ждать.

Мел не спала, лежала, слушая звуки дома. Прислушалась к дыханию Джоанны, его медленному, размеренному ритму.
Еще до рассвета Мел поднялась и на цыпочках сошла вниз. Открыла дверь в сад и начала курить, выдыхая дым в путаницу ветвей. Она стояла, обхватив себя руками за плечи, хотя снаружи оказалось не так холодно, как она ожидала. На ней были только шлепанцы и плащ поверх длинной футболки. Докурив, она немного помешкала и торопливо зашагала через сад. Кусты кланялись от ветра.
У самого края воды, там, где причал касался берега, Мел снова услышала петуха. Подождала. Было еще темно.
Она шагнула на доски, висящие над водой. В конце причала ее ждала лодка, и Мел села в нее. «Когда-то еще получится покататься на лодочке по озеру, залитому луной», – подумала она. И стала грести, окруженная пустотой, а через несколько минут, устав от усилий, бросила весла и предоставила лодке дрейфовать по поверхности воды, как ей вздумается. Обхватила колени руками и стала слушать, как плещется вокруг лодки вода.
Где-то недалеко плеснула хвостом большая рыба. Мел повернула голову и взглянула через плечо. Корпус лодки коснулся участка воды, покрытой целлюлитной рябью. Мел посмотрела на отражения звезд. Опустила в холодную воду руку. Чем-то запахло. Она согнула пальцы.
Закричал петух. Мел вскинулась и затаила дыхание. Петух закукарекал опять, совсем близко, и так громко, как будто радовался находке.
И тут же Мел почувствовала, как что-то сильно толкнуло лодку в днище. Что-то поднималось из воды на поверхность под самой ее рукой.
Вскрикнув, она отдернула руку, и в тот же миг прямо у нее над ухом снова завопила чертова птица. Мел вздрогнула, резко повернулась, лодка под ней заплясала. Схватившись обеими руками за борта, она в панике завертела головой, но в темноте ничего не было видно.
Петух молчал. Мелко дрожа и обхватив себя руками за плечи, Мел сидела в лодке сначала до тех пор, пока та не замерла на воде, а потом до тех пор, пока не посветлело небо. Она боялась шелохнуться. Постепенно ее сердце стало биться ровнее. Когда уровень адреналина в крови пришел в норму и ее перестало трясти, она положила ледяные руки на весла и стала грести назад, к дому на берегу озера, где только что проснулась Джоанна.

– Тебе что-нибудь снилось прошлой ночью? – спросила Мел.
– Может быть. – Джоанна вела машину. По кузову плясали солнечные зайчики.
– Ты ничего не слышала?
– Ты же меня знаешь. – Джоанна изобразила бесчувственный храп. – А что?
– Я слегка шумела, – сказала Мел.
– Когда собиралась на свое предутреннее катание? Я впечатлена!
– Мы с кукареку подняли такой шум, что я засомневалась: а вдруг это даже для тебя окажется слишком, – сказала Мел, подумав.
– Ки-ки-ри-ки, – произнесла Джоанна. Мел взглянула на нее, наморщив лоб. – Это по-немецки, – пояснила она. – Так кричат немецкие петухи. И нечего на меня глаза пучить, ты же знаешь, я тоже шпрехаю.
– Широта твоего лексического запаса просто поразительна, – сказала Мел. – А как говорят другие домашние животные, ты тоже знаешь?
– Грюнц, – ответила Джоанна через мгновение. – Я почти уверена, что это значит «хрюк». – Она взглянула на Мел и присвистнула. – Осторожно, Дойчланд.
– Вот именно, – сказала Мел. – Вас приветствует Кэмден-Таун. Я вроде книжку с собой брала. Ты ее не видела?
– Может, она осталась в лодке?
Они навестили городок, довольно симпатичный. Знаменитый своими башенными часами и булочными. Полюбовались фасадами. Обменялись смущенными улыбками с другими туристами.
– У тебя все в порядке? – спросила Джоанна.
Все окно универсального магазина занимала реклама журнала, из заголовка которого выглядывала изогнутая немецкая S, длинная, как шея морского чудовища.
– Я совсем не сплю, – сказала Мел. – Может быть, мне просто не хватает сахара, муки и германского джема, то есть выпечки. Бутер, битте? Как насчет помочь мне чуть-чуть? – И она ненадолго обхватила Джоанну за талию.
– Отчего бы и нет? – согласилась Джоанна. – Конечно.
Подходя к магазину с пирожками, Джоанна взглянула на часы. Мел сказала:
– Здорово здесь.
– Правда? – спросила Джоанна.
– Смотри, вон там ресторан. Может, зайдем, посидим пару часиков, что-нибудь съедим? – Джоанна замялась, и Мел поспешно добавила: – Хотя нет, что это я. Нам пора. У тебя же работа.

Предчувствие беды не охватило Мел ни тогда, когда она поворачивала машину с большой дороги на их проселок, ни тогда, когда они уже входили в дом. Вокруг не происходило ничего необычного. Солнце еще не село. Она прислушалась, но не уловила ничего, кроме шелеста листвы. Она посмотрела на озеро и наконец улыбнулась Джоанне, чей внимательный взгляд чувствовала на себе постоянно. Они посидели в гостиной, Джоанна читала, Мел отвечала на письма по электронке. Несколько часов, то есть весь вечер, все было нормально.
А ночью петух запел опять.
Мел открыла глаза. Полежала, глядя в потолок. Джоанна не проснулась. За окном выл ветер. Чокнутая деревенская птица возвещала зарю за несколько часов до рассвета.
Чтобы просыпаться вместе с солнцем, они не задергивали на ночь шторы, и поэтому Мел, едва поднявшись с кровати, сразу увидела озеро. И долго стояла неподвижно. Наконец она голышом подошла к окну. Посмотрела, как раскачиваются тени деревьев, как скользят черные облака, последила за темной сушей и водой. И тут петух заорал опять, громко, надрывно и совсем близко.
Мел коснулась стекла. По трепету листвы, бешеному, как в сухую грозу, она поняла, что ветер усиливается. Что-то приближалось к ней. Порыв воздуха донес до нее восторженный вопль петуха. Вокруг все спали. Нигде на берегу озера не зажглось в темноте ни огонька. Завибрировала оконная рама. «Проснись, – взмолилась про себя Мел. – Проснись, проснись, проснись».
Птица теперь шептала совсем близко. Прямо ей в ухо. Мел затаила дыхание и различила тихое «ко-ко». Ветер с разбегу ударился в стекло, и в ту же минуту она снова услышала крик петуха, а с ним еще какое-то шипение и рычание. Откуда-то потянуло выгребной ямой, да так, что Мел, не удержавшись, рыгнула. Воздух в комнате вмиг наполнился влагой. Выпрямляясь, но все еще держась за подоконник, она услышала, как за спиной у нее что-то хлюпнуло. Обернулась.
На полу лежала какая-то куча.
Черная. Бесформенная и большая.
Очень большая и мокрая, откуда она взялась? Куча преграждала ей путь.
У Мел свело горло. С кучи текло.
Кошмарный теленок, рожденный без ног, без головы, без глаз, зато с бородавками по всему телу. Груда телячьей кожи лежала в луже воды. Точнее, кожаная сумка, или даже мешок, полный неприятных сюрпризов: кусков угля, комьев мокрой земли, кровяных сгустков или полусгнивших корней. Сердце Мел забилось так сильно, что от каждого его удара она вздрагивала всем телом. С мешка продолжало течь.
У нее подогнулись ноги. Где-то за этим порождением кошмара в теплой, сухой постели, словно в другой стране, спала Джоанна.
Мешок заворочался.
Что-то толкнулось в нем изнутри, захлюпало, зачавкало. Он тяжело повалился на бок, пачкая половицы.
Так, рывками, перекатываясь с одного боку на другой и толчками подтягивая себя вперед, он приближался к ней. Комната содрогалась, когда он всем своим весом в очередной раз ударялся об пол. Шкура на нем натянулась так, словно готова была лопнуть.
А еще он звучал на разные голоса: кудахтал, шипел, злобно рычал. Когда он подобрался совсем близко, Мел услышала в нем женщину.
Та сначала рыгнула застоявшейся водой. Потом заплескалась внутри мешка. Грязь, которую лучше было бы навсегда оставить на дне озера, конвульсивно сжалась. Кукареку, просипел из мешка петух, и в его горле захлюпала озерная тина.
Мел вжалась спиной в стену, готовясь отбиваться ногами, как будто и ее могли загнать внутрь этого мешка. А он приближался, стуча когтями, которые проходили сквозь кожу и втыкались в половицы. И шептал. Мел застыла, будто скованная устремленным на нее вниманием. Исходящий от мешка холод леденил. Внутри у нее вдруг стало пусто. Кукареку, говорил мешок, приближаясь, ш-ш-ш, р-р-р, найн, сливались голоса зверей и человека; он был уже совсем рядом, он тянулся к ней, она уже видела его раны – крестообразные стежки, готовые лопнуть при каждом новом растяжении кожи.
И тут она завизжала.
Ее визг подхватила Джоанна. Она оказалась рядом с Мел, обнимала ее, умоляла успокоиться, шептала ей на ухо слова утешения. Обе скорчились на голом полу в круге света, который отбрасывала лампа, и ничего – ни мешка, ни лужи, ни сырости в воздухе больше не было.
– Что случилось, в чем дело? – твердила Джоанна. – Все в порядке, с тобой все в порядке.
– Здесь что-то было. – Мел ощупала пальцами сухой пол. – О господи. Чего-то не хватает.
И она поспешно прикрыла рот руками, сама не зная, что это за слова у нее вырвались и почему.
– Я ничего не видела, – сказала Джоанна. – Ничего не слышала. Что случилось?
– Оно было здесь, в комнате, – всхлипывала Мел. – О боже…
– Дыши, дыши, дыши, – твердила Джоанна. – Что это… – Она осеклась. Посмотрела на Мел и снова обняла ее обеими руками. – Что тебе приснилось?

Когда Мел смогла наконец подняться, она заметалась из комнаты в комнату, включая повсюду свет. Джоанна бегала за ней, пытаясь ее поймать.
– Пожалуйста, – твердила она. – Ты должна мне все рассказать, Мел, пожалуйста.
– Надо уезжать отсюда, сегодня же, сейчас. – Мел рывком распахнула входную дверь и тут же шарахнулась от темноты за ней. Снова захлопнула, навалилась на нее спиной. – Немедленно.
– Хватит, Мел. Перестань кричать. Объясни, в чем дело.
Мел смотрела на Джоанну. Ее глаза вылезали из орбит. Она часто дышала. Ей хотелось все объяснить, но слова не шли с языка. Тогда она повернулась и бросилась назад, наверх. Там она начала поспешно запихивать в сумку свои вещи.
– Черт тебя подери, Джо, да оно было прямо здесь, в доме. И не смотри на меня так!
Джоанна стояла в дверях и протягивала к ней руки, открыв рот. Мел остановилась, перевела дух. Закрыла глаза, сглотнула и еще раз попыталась объяснить, что она видела. Она толкала слова из себя наружу, а они не шли. Застревали в ней.
– Джо… Надо отсюда сматываться.
– Мел, ты вся дрожишь, ты больна…
– Я не больна. – Секундное молчание. – Ты спрашиваешь, что мне снилось? По-твоему, это был сон? Или ты думаешь, я чокнулась ? Ты так думаешь, да? Надо уезжать.
– Просто помоги мне понять, – сказала Джоанна.
Они смотрели друг на друга. В глазах подруги Мел видела не только тревогу и страх, но и гнев, который та старательно подавляла. Постепенно до нее дошло, что Джоанна никуда с ней не поедет.
Ее глаза расширились.
– Господи, боже мой, – прошептала она, – нет. Тебе нельзя здесь оставаться. Здесь что-то есть…
Две женщины ели друг друга глазами.
– Мел, если ты не перестанешь вопить, я вызову «Скорую».
– Я не больна, – сказала Мел. Ее сердце билось нормально, но голос, когда она заговорила, все же дрогнул. – Здесь что-то есть. Надо уезжать. И если ты не поедешь со мной и не отвезешь меня в аэропорт, я уеду сама. А машину там брошу.

Пока они ехали, светало. Мел съежилась в пассажирском кресле, сжав голову руками. То и дело она с недоверием взглядывала на Джоанну. Но та смотрела только вперед, на дорогу. Лицо у нее было уязвленное и злое.
– Мел, ты меня пугаешь…
– Тебе и следовало бы испугаться!
Обе долго молчали. Уже подъезжая к аэропорту, Джоанна воскликнула:
– Сумасшествие какое-то! Объясни мне, что случилось.
Мел попыталась. Сглотнула.
– Там что-то есть, – только и смогла выдавить она.
– Ты сама себя слышишь? Я понимаю, у тебя был шок, но ты себя слышишь?
– Ты все знаешь, – закричала Мел. – Я же вижу, ты сама все знаешь! И только притворяешься…
– Думаешь, это было дешево? – Мел умолкла и уставилась на Джоанну не мигая. – Что там такое есть, Мел? Что с тобой случилось? Расскажи мне.
– Пожалуйста, – только и смогла выговорить Мел.
Еще несколько секунд прошли в тишине. Потом Мел выскочила из машины и зашагала к зданию аэропорта. Джоанна осталась за рулем. Она открыла свою дверцу, но наружу не вышла.
– Не надо, – сказала она один раз, но тихо. Проследила за Мел, которая вошла в терминал.
Джо сжала кулаки так, словно собиралась что-то предпринять. Вытащила мобильный, но звонить не стала, а только выругалась и пару раз стукнула по приборной панели рукой. И еще долго сидела в машине на парковке.

«Поговорим? – написала Мел Джоанне. – Я вернулась». Лондон накрыли толстые английские облака.
С того момента, когда Мел оказалась в залитом плоским флуоресцентным светом нутре самолета, ей трудно было даже думать о том, что она видела в той комнате. Все ее воспоминания о происшедшем были какими-то разрозненными. Из переполненных мусорных контейнеров жирными червями выползали черные пластиковые мешки. Она шла по городу одна.
«Пожалуйста, – снова написала она. – Тошно. Прости». Она остановилась и набрала Джоанну, прислонившись к деревянной витрине закрытого магазина где-то на Пекхэм-стрит. Магазин закрылся не на выходные, а насовсем. Мел долго слушала щелчки международного соединения, прежде чем раздался голос Джоанны.
– Я думала, тебя нет. Хотела уже оставить сообщение.
– Я еще могу уйти, – ответила Джоанна. – Так что давай оставляй свое сообщение, если тебе так больше нравится. Что тебе нужно?
– Убедиться, что с тобой ничего не случилось.
– Ты же слышишь.
– Пожалуйста, Джо, пожалуйста, не сердись. Пожалуйста, возвращайся. Мне так жалко, что я психанула. Но я серьезно испугалась. Мне и сейчас еще страшно.
– Понятно.
– Умоляю тебя, – сказала Мел. Она повышала голос, перекрикивая лондонский шум. – Ты меня слышишь? – Она представила, как на том конце, в доме среди деревьев, на берегу озера вырывается из трубки ее голос. Его могут услышать птицы. – Ты серьезно думаешь, что я сошла с ума, да, Джо?
– Я не знаю, что думать, Мел.
– Я не сумасшедшая, – сказала Мел, но Джоанна уже повесила трубку.

Мел твердо знала, что она действительно видела то, что видела, но впечатление постепенно расплывалось. Город изглаживал воспоминания и вносил в сознание сумятицу.
«Почему ты вернулась?» – спрашивали ее подруги, когда она звонила им в поисках компании, когда сидела с ними в пабах или кафе, заходила в гости. Первый по возвращении вечер она провела в комнате, полной народу. «Почему ты вернулась?» – интересовались все, а она только пожимала плечами. Кому-то она отвечала, что поругалась с Джоанной. Другим говорила, что в доме у озера ей стало плохо.
– Джо.
– Ты что, пьяная? – Джоанна старательно выговаривала слова в трубку. – Господи, Мел. Два часа ночи!
– Я так давно не говорила с тобой. – Мел слышала страх в своем голосе.
– Полтора дня.
– Как ты? У тебя все в порядке? Что там происходит?
– Я устала, Мел. Проспись, ладно? – Джоанна дала отбой. Несмотря на ее презрение, осязаемое даже по телефону, Мел еще пошептала в пустую трубку, и ей стало лучше. Полегчало.
«Может, вернуться?» – подумала Мел. Но нет, сама мысль об этом казалась ей ужасной. Она так затрясла головой, что ей даже стало больно. Вспомнилась та черная штука в комнате. Она действительно была пьяна, не знала, что с собой делать, а от воспоминаний у нее свело желудок.
Утром она позвонила снова: голова у нее гудела с похмелья, но она была настроена решительно. Джоанна не отвечала. Тогда Мел набрала ее с домашнего телефона, чтобы номер не светился на мобильнике, но ответа все равно не было.
«А что, если я ошиблась?» – подумала Мел. И как ей могло прийти такое в голову?
Она прогулялась пешком от своей квартиры до того места в северном Лондоне, где прошло ее детство, и все ради того, чтобы подольше побыть на солнышке. На следующий день она набрала Джо снова, и ей негромко ответили по-немецки. На медленном, обходительном английском немец спросил у Мел, кто она и откуда знает владелицу телефона.
– А вы кто такой? – переспросила она.
– Офицер полиции.

Пустая лодка долго дрейфовала по озеру, потихоньку приближаясь к берегу. Кто-то из соседей зашел к ним. Может быть, даже тот мужчина, которого Мел видела тогда на причале. Все это рассказал ей офицер саксонской полиции. Она представляла себе, как стучит в их дверь сосед. Помочь вам вернуть лодку? Заранее приготовил несколько правильных английских фраз. Кажется, вы забыли ее привязать.
– Но она не здесь, – продолжал полицейский. – И поэтому сосед звонить нам.
Машина была на месте. Холодильник полон еды. Дверь не заперта. Компьютер Джоанны, как сказал полицейский, стоял на кухонном столе, в спящем режиме. Лодка продолжала свое бесцельное движение по озерной глади, пока сосед не поймал ее, сев в свой ялик.
Одного весла не было, другое лежало поперек сиденья. На дне лодки на глубину большого пальца стояла вода. В ней плавала тапка Джоанны.

Мел все время представляла себе Джоанну застывшей с поднятыми руками и растопыренными пальцами, словно пианистка между двумя пассажами. Ее голова покачивается от течений, которые держат ее там, на глубине восьми метров под поверхностью озера.
Может, она просто решила устроить долгую прогулку, успокаивала она себя. И заблудилась. Мел глухо, протяжно всхлипнула. Или встретила кого-нибудь и влюбилась. Пошла в лес, чтобы писать там. Ручкой на бумаге. Но это были отговорки, на самом деле Мел думала только об одном – Джоанну заметили. И она кружит теперь в темной глубине, как потерявшая разум балерина.
Каждый раз, когда она разговаривала с полицейскими, те были очень предупредительны с ней. Возможно, ваша подруга потеряла ориентацию в пространстве. Вечер был очень хороший. Она решила покататься на лодке. И слишком низко склонилась над водой. Ужасная история.
– Я чувствую, что мне надо приехать, – сказала она.
Последнее, что, наверное, видела Джоанна, глядя наверх, был черный силуэт лодки на воде, залитой лунным светом. О том, что она увидела, поглядев вниз, Мел отчаянно старалась не думать.

– Что мы такого сделали?
Была ночь. Мел сидела в окружении городских огней. Вопрос она задала вслух. Перед ней лежала фотография озера. Она шептала черным кустам парка, через ограду которого перелезла.
– Что сделала Джо? Ничего. Она ничего не делала.
Когда они едва познакомились, Мел пролистывала кое-какие из работ Джоанны. Тем же она занималась и теперь – просматривала статью за статьей, ища в них намек, ключ, хоть какую-то подсказку, почему забрали Джоанну. Но ничего не находила. В статьях не было ровным счетом ничего ни об озере, ни о холмах, которые она видела.
– Что она сделала?
Телефон Мел подсвечивал ее лицо снизу, как холодный костер. Большим пальцем она поочередно забивала в поисковую строку слова «Дрезден», «петух», «озеро». Одну за другой она прокручивала на экране телефона немецкие сказки и советы путешественникам. Смахивала с экрана любопытных насекомых. Набрала «Германию» и тут же добавила «воду» и «духов». «Что она сделала? – думала она. – Почему ее наказали, черт возьми, за что?» Мел добавила еще одно слово – «утопленники». На другие у нее не хватало сил. Она набрала имя Джоанны и долго смотрела на ее фото с сайта факультета – коротко стриженная Джо изо всех сил сдерживала улыбку, они еще придумали ей кличку: королева ботов. Мел напечатала «утопленники», «петух», «Саксония» и добавила «мешок», телефон засветился и выдал фрагмент из журнала по истории, и так, сидя на холодной земле лондонского парка, спиной к дереву, Мел впервые прочла слова poena cullei .
О том, что это такое, она прочитала в темноте.
Джоанна дала Мел свои академические пароли, когда уговаривала ее подумать о диссертации, и вот пришла пора ими воспользоваться. Встряхнув головой, она пошла по ссылкам. Джо, я же тебе говорила, с меня в этом мало толку. Найдя, наконец, то, что ей было нужно, она читала медленно. Шевеля губами, проговаривала про себя латинские слова эпохи Юстиниана. Вышептывала глоссы и переводы. Нестандартное наказание за самое вопиющее преступление. Паррицид. Она поглядела в словаре это слово. Neque gladio , бросилось ей в глаза.
neque gladio neque ignibus neque ulli alii solemni poenae subiugetur, sed insutus culeo cum cane et gallo gallinaceo et vipera et simia 
Сия казнь не мечом и не огнем, и не обычным порядком, а зашиванием преступника в мешок с собакой, петухом, гадюкой и обезьяной…
Мел остановилась. Поднесла руку ко рту. И долго с дрожью глядела в черное небо.
…зашивают в мешок с собакой, петухом, гадюкой и обезьяной, и в сей ужасной темнице бросают в море или в реку, сообразно природе окружающей местности, дабы еще до наступления смерти он был отрезан от мира, и самый воздух сделался недоступен ему при жизни, как погребение – после смерти.

Ночь превратилась в холодный рот. Мел задыхалась в нем.
Пойна кулли. Покаянный мешок. Казнь в мешке.
Никто, похоже, толком не знал, за что именно казнили в мешке, каковы были параметры паррицида. Символизм этой казни не имел разгадки. Уже античным людям она представлялась древней. От нее веяло мистическим садизмом. Поколения юристов веками ломали из-за нее копья, пока наконец не забыли о ней совсем, но она вдруг воскресла вновь, причем сравнительно недавно. Мел пискнула. Она прочла, что в последний раз это наказание применили в Германии XVIII века. И еще она прочла, что это было в Саксонии, где так казнили женщину-детоубийцу.
Кожаный мешок на полу комнаты. Кожа натягивается, вот-вот лопнет.
Она читала дальше: «Место утопления отмечает предсмертный крик петуха». Кикирики, говорил петух, обращая на нее внимание. Внимание. Вот в чем все дело.
И разбухшая от воды женщина заговорила. Она пошла ко дну в последнем покаянном мешке в истории, исклеванная петухом, ужаленная змеей и порванная собакой, спеленатая с ними одним тесным кожаным свивальником.
Стало ли ей легче, когда в мешок хлынула вода, или это как раз и было самое страшное?

Когда Мел впервые после исчезновения Джоанны встретилась с ее родными в ресторане отеля, они старались проявлять к ней доброту. Борясь с собственным горем, они участливо спрашивали ее, как она держится. Мел была тронута. Но уже при следующей встрече они едва цедили слова. Отец Джоанны подчеркнуто не смотрел в ее сторону, а заговорил с ней только раз, и то лишь для того, чтобы спросить, почему она уехала так внезапно, поссорились они с Джоанной или нет.
Сестра Джо вывела ее наружу.
– Слушай, извини его, – сказала она.
– У полицейских есть записи всех наших разговоров, – кое-как выдавила Мел. – После того, как я вернулась в Лондон.
– Да. Но почему ты вернулась? Джо на тебя обиделась?
– Да, я же говорила, мы поругались.
– И насколько сильно она обиделась?
Мел ушла.
Всем нужно было тело, но озеро отказывалось его выдавать. Когда Мел вернулась туда в первый раз и полицейские привезли ее в дом, пустота жилья ее поразила. Увидев свое отражение в зеркале, она поняла, что у нее изменилась походка. Теперь она ходила ссутулившись, опустив голову. Почти не спала. Ей больше не снилась Джоанна, медленно теряющая в воде человеческий облик. Теперь в ее прерывистых снах какая-то согбенная фигура, шевеля неясными конечностями, плелась через дремучий лес.
Она сняла комнату в маленьком гостевом доме на берегу, убедившись сначала, что там есть вай-фай. Вела оживленную переписку с учеными. Искала какие-нибудь местные предания или легенды, но не находила. Никто ничего не слышал о женщине, казненной в этих местах. Женщине, которая через несколько веков после смерти всплыла из озерных глубин, увидела Мел, потянулась за ней, но схватила Джоанну.
«Чего же ты хочешь?» – мысленно обратилась к ней Мел.
Мести. Она перебирала в уме ответы, один за другим примеряя их к мешку. Правосудия. Общения. Моего ребенка. Нового суда. Ни один не подходил, женщина шептала ей что-то другое.

Мел разыскала номер телефона одного дрезденского священника, который говорил по-английски. Он был озадачен, но к ее просьбе отнесся с сочувствием.
– Мне очень жаль вашу подругу, – сказал он. – Но, насколько я понимаю, служба по покойной уже состоялась?
Это было в Эссексе, и Мел всю службу простояла в сторонке, подальше от родственников Джоанны. Подруги Джо были в основном ее ровесницами и Мел не знали, хотя некоторые подошли к ней потом, нарядные в своих траурных костюмах, чтобы сказать несколько слов.
– По Джоанне да, – сказала Мел в трубку. – Но это другое. Видите ли, она была историком. Занималась этой изуверской казнью.
– Да, вы мне уже рассказывали. Со змеей, обезьяной и так далее. Жуткая штука.
– Да, и еще с петухом, котом и собакой, – добавила Мел. – Карпцов пишет, что обезьяна – животное дорогое, и ее можно заменить котом.
– Какой ужас.
– Ужас в том, что это случилось именно здесь, в доме, где мы жили. Джо занималась историей той женщины, которую казнили последней. – Ложь далась ей легко. Мел споткнулась только на одном слове – «казнили». – Мы планировали сделать что-нибудь для нее, когда Джо закончит свою книгу, – добавила она. – Теперь Джо нет, так что она не может. А я все равно хочу. Вы меня понимаете? Я надеюсь, что вы не откажетесь мне помочь. Ради них обеих.
Мел говорила о страшной смерти той женщины. О том, что озеро осквернено. Священник слушал ее настороженно, и она, кладя трубку, вовсе не была уверена в том, что он ей поможет, но он скоро перезвонил.
– Видите ли, – сказал он, – сам я слишком занят. Но у меня есть один коллега, он вас выручит.

«Чего-то не хватает», – снова подумала Мел и снова не поняла, о чем это она.
Она подъехала к озеру. В условленном месте ее уже ждал священник. Он был высокий и сухопарый, лет шестидесяти с лишком, но на машину опирался как молодой. Церковное облачение смотрелось на нем неубедительно. Не успела она заглушить мотор, как он шагнул к ее машине, нетерпеливо протянув для приветствия руку. Служба была оплачена авансом. Путаясь в немецком, она все же сумела подобрать достаточно эмоциональные слова благодарности, и он смягчился.
С того места, где они стояли, с крайней точки причала, был хорошо виден дом, где жили Мел и Джоанна. И привязанная у мостков лодка.
– Ладно, – сказала она и посмотрела на воду. Вся подобралась. – Начинайте.
Священник кивнул. И стал читать вслух.
Он торопливо бормотал по-немецки. Мел старалась поспевать за ним, произнося по-английски текст, который они написали вместе с тем дрезденским священником. В нем они просили у утопленной женщины прощения за столь чудовищную казнь. Молились за нее и просили упокоить ее с миром. «Джоанне это уже не поможет», – думала Мел. И никто не понесет наказание за тот приговор, которого эта сердитая покойница, в чем бы ни была ее вина, все-таки не заслужила.
Мел тихо плакала у озера. «Достаточно ли тебе этого? – думала она. – Остановишься ли ты теперь?»
Вода в озере была почти черной. Что я здесь делаю? – спросила себя Мел. Стою тут, на берегу старой вонючей лужи бок о бок с человеком, который смотрит на меня как на дуру. Ой, даже не вонючей, а прямо-таки смрадной…
Мел зажала ладонью рот.
Вонь резко усилилась. Стало нечем дышать. Священник все бубнил. Вдруг вода забурлила, и смрад яснее всяких слов сказал Мел: пусть катится к дьяволу твой священник вместе со своим благословением. У нее подкосились ноги.
– Хватит! – закричала она. И как могла быстро сбежала с пристани. Вода источала презрение, желание, любопытство. – Уходите оттуда! – снова крикнула она. Священник прервался на полуслове, обернулся и удивленно уставился на нее. – Отец мой, Христа ради, отойдите от этой чертовой лужи!
Она молила его отчаянно, не отрывая глаз от поверхности воды, которая облизывала изнанку причала у него под ногами, и ожидая, что на ней вот-вот покажется мешок.
Наконец священник шагнул к ней. Едва он ступил на траву, Мел облегченно перевела дух, повернулась и бросилась бежать, не обращая внимания на его крики.
«С чего ты взяла, что священник тут поможет? – думала она. От ярости озера, от его настойчивого интереса кружилась голова. – Если бы тебя так казнили, разве тебе было бы не наплевать, что скажет какой-то там священник? Я не верю в бога, так почему должна верить она?»
Мел добежала до машины. Ее трясло.
«Тут нужен не священник, а юрист. – Ее мысли путались. – Пусть объявит пересмотр дела или еще что-нибудь». Ведь ту женщину упрятали в мешок по закону. По закону швырнули в воду ее и царапающихся, вопящих, кусающихся зверей. Представители закона слышали последний, предсмертный крик петуха, это на их глазах озеро приняло в себя покаянный мешок, на их глазах сомкнулись над ним его воды.
Мел уехала раньше, чем священник успел ее догнать. Она гнала, как бешеная, и только когда озеро совсем скрылось из виду, остановилась. Дрожащими руками достала распечатки статей.
Собака, наверное, символизирует преданность. Змея, возможно, обозначает отцеубийцу, обезьяна – безумие. Но это только на суше. В воде, внутри этого мешка, каждое животное могло представлять только свою собственную природу. Одно тонуло и жалило, другое тонуло и рвало когтями, третье тонуло и грызло, четвертое тонуло и отчаянно голосило.
Мел все еще чувствовала на себе озерную вонь, которая как будто пропитала ее одежду, въелась в кожу. «Ну, что же тебе нужно?» – мысленно обратилась она к мертвой. Жадной, разбухшей от воды, восставшей, непокорившейся. Солнце село. Где-то горевала семья Джоанны. Мел положила голову на руль. На изнанке век привычно возник черный, размытый призрак.
Она выпрямилась. Встряхнула головой, разгоняя путаницу в мыслях. И снова взялась за статьи. Животных могут заменять их символические изображения на дереве или бумаге, вспомнила она. Людей заменить нельзя, так что иногда живых мужчин и женщин топили с картинками. Но она читала, что ту, последнюю преступницу, зашили в мешок с петухом, собакой и змеей, но без обезьяны.
Отметины на деревянном медальоне, который она нашла и выбросила в один из первых вечеров. Она приняла их тогда за зверя с пятью ногами, но ног было четыре, а пятым был закрученный в кольцо хвост.
Отсутствующее животное. Обезьяна. Вот чего не хватает.

Лодка скользила по озеру. Мел гребла точно автомат. Дышала неглубоко и часто, боялась, вдруг вернется вонь. Где-то под ней в воде кружила Джо. Или колыхалась, зацепившись размякшей ногой за корень.
«Так бы и плыла без конца», – подумала Мел. Она чувствовала себя совсем неплохо, несмотря на шипящий груз. Так бы и качалась в лодке на темной воде, на серебристой лунной дорожке. Но скоро Мел оказалась на середине, где ей оставалось только сделать то, зачем она сюда явилась.
О господи. Ей вспомнился запах, она снова подумала про Джоанну и поняла, что ничего еще не кончено, что мешок ждет, что он по-прежнему не полон и прянет вперед, как только кто-нибудь неосторожный слишком низко склонится над водой.
«Нехочунехочунехочу», – пульсировало у нее в голове. Ее передернуло, но она все же слегка приоткрыла застегнутую сумку и уставилась на шипящего кота.

Мел забралась в сад их с Джо бывшего дома. Уже стемнело, и ей пришлось ползать между кустами на четвереньках, обшаривая землю. Каждую деревяшку, которая только попадалась ей под руку, она внимательно ощупывала с двух сторон, но деревяшек было много, и она скоро отчаялась найти ту, что тогда так легкомысленно выбросила.
«И почему я не кинула ее в воду? – думала она. – Была бы она сейчас на месте, глядишь, ничего и не случилось бы».
Потерянное весло заменили. Мел села и стала грести.
Что-то тут было не так. Получалось, что деревянная обезьяна отделилась от прогнившего содержимого мешка, оставила его изнывающее от желания нутро, доплыла до края озера, где волна выплеснула ее на берег, и все лишь для того, чтобы там ее подобрала и выбросила Мел.
Нет, это не обезьяна сбежала из мешка, это сам мешок исторгнул ее. Никто не рвался из его нутра наружу; наоборот, это нутро хотело затянуть в себя как можно больше. Ему не нужна была справедливость. Оно жаждало наполненности.
Возможно, изображение не устраивало его обитательницу с самого начала, но оно потерялось не само, его специально подбросили прямо ей под ноги, чтобы она нашла его. Мешку нужна была не деревянная табличка, а настоящий примат. Мел оказалась крайней. Выбор пал на нее и на тех, кто был с ней. «Надо найти что-то живое, – подумала Мел, – и скормить этой ненасытной утробе. Так вот, значит, как появляются призраки… Где, черт возьми, я найду эту сраную обезьяну?» – в панике подумала она и тут же вспомнила Карпцова.

Она поехала в ближайший городок. Купила крепкий мешок и банку рыбных консервов. Спряталась на пустыре за какими-то домами и стала ждать. Когда появилась первая кошка, она не смогла заставить себя сдвинуться с места. Со второй она усилием воли вспомнила то, что видела тогда на полу комнаты, вспомнила Джоанну. Кот пошел к ней легко. Она сразу срезала с него ошейник, чтобы не успеть прочесть имя.
Мел знала, как надо обращаться с котами. Она схватила его за загривок сзади, и он застыл, вытянув вперед все четыре лапы и источая шипение и ненависть. Но сопротивляться не перестал – все же сумел достать ее когтями одной лапы так, что она тоже зашипела от боли. Однако руки не разжала, а, сцепив зубы, сунула добычу в мешок и крепко-накрепко его завязала.
Завернутый в холстину кот изгибался дугой и выл. Катался по дну лодки.

Обезьяны были зверями редкими и дорогими. Закон шел на уступку – вместо них дозволялось использовать кошек.
Мел взяла в руки мешок. Тяжелый – внутри был не только кот, но и большой камень. Кот выл, орал и даже просунул между завязками одну лапу; от их возни лодка закачалась. Снизу почувствовались толчки. Мел начала плакать.
В отчаянной борьбе запихивая кота обратно в мешок, она увидела его глаза, полные ужаса и ярости. Но вот завязки затянулись снова. Когти впились в нее через ткань.
– О господи, – прошептала Мел. Она держала мешок на вытянутых руках.
Может, все дело было в нахлынувшей вони, а может, в том, что взволновалась вода. Спрятанный в сумке кот взвыл и забился так, что лодка закачалась еще сильнее.
– Видишь? – сказала Мел. – Посмотри. Ты видишь?
И сама поглядела вниз. Была глубокая ночь, но, несмотря на это и на черноту воды, она была убеждена, что видит, как еще более черный предмет поднимается из глубины к поверхности.
Мел завизжала. Кот тоже. Мешок полетел вниз.
Бултыхнулся с громким «бульк», как булыжник в колодец, озеро проглотило его, кошачий вопль оборвался. Снизу пошли пузыри.
Лодка колыхалась на тихой воде. Поскуливая на каждом выдохе, Мел чуть-чуть склонилась над бортом и глянула вниз. Напрягая глаза, она старалась различить уходящее в глубину бледное пятно мешковины. Но то ли мешок был не таким светлым, как ей казалось, то ли слишком быстро падал, или сразу окунулся в грязь, а может, что-то и впрямь затянуло его в себя, только она ничего не увидела.

Мел рано уходит с работы. На носу весна, в пабах полно народу. Новые коллеги пригласили ее выпить – поверенный звал ее назад, но она отказалась и теперь работает в маленьком издательстве. Она улыбается, колеблется и соглашается, но не остается с ними надолго. Они милые. Особенно две, к тому же кое-кто из них уже флиртовал с ней. В их компании Мел чувствует себя лучше.
Она гребла к берегу и плакала, в ту последнюю ночь на озере. Без кота ей стало совсем одиноко. Мысли о последних мгновениях его жизни она старательно гнала прочь. Как и о последних мгновениях Джоанны.
Ветер стих, озеро тоже стихло. Не было больше ни толчков, ни бурления воды под днищем. «Вот и правильно, – думала она. – Не надо обращать на меня внимание». Вернув лодку на место, Мел пошла назад, к машине, упала на сиденье и уснула прямо там, у дороги. Она боялась этого, боялась заплутать в темноте, заснуть за рулем и проснуться в машине, бешено несущейся навстречу чему-то, но усталость оказалась сильнее.
Она открыла глаза внезапно, как будто от толчка, но когда сердце перестало частить, она даже удивилась тому, насколько ей полегчало. Во рту, конечно, пересохло – от солнца, сочившегося внутрь сквозь лобовое стекло, – побаливала голова, зато волнения как не бывало.
А теперь главная ее забота – никогда больше не вспоминать об этом.
Что, разумеется, совершенно невозможно. Иногда, во время сеансов психотерапии, что-нибудь да вырвется у нее наружу. Хотя никакая это не терапия, напоминает она себе, просто надо же ей поговорить с кем-то, избыть свою боль от потери Джо. Иногда она даже специально рассказывает психотерапевту что-нибудь из случившегося – так, самую малость, совсем чуть-чуть. Намекает, что видела что-то необыкновенное. Но не называет вещи своими именами, а пользуется своего рода шифром. Говорит обтекаемыми фразами, придумывает метафоры, а энергичная добрая тетка-писхотерапевт считает, что пациентка делится с ней своими экзистенциальными страхами.
Мел чувствует себя то лучше, то хуже, то снова лучше. Рождество выдалось тяжелым. Она послала родителям Джоанны письмо, те не ответили. «Какая жестокость, – подумала она, – ненормальная просто». Два дня она провела у отца, которого напугала тем, что напилась допьяна, шарахалась от своей тени и много плакала. Во сне она снова видела расплывчатый темный силуэт и мартышку, вырезанную на полуистлевшей деревяшке.
Но и кошмарам рано или поздно приходит конец. Иногда они еще ей снятся, но ведь это только сны. В конце концов, она принесла искупительную жертву.
Целый день Мел просиживает за компьютером, гоняя по экрану шаблоны. Она живет тихо, боится привлечь к себе лишний взгляд, но жизнь продолжается, и вокруг нее большой город.
Разве она могла остаться прежней Мел? Нет, но как бы ни изменило ее случившееся, как бы ни опустошило оно ее существование, лишив его смысла, и как бы ни переживала она потерю Джо, самым трудным оказалось не это – труднее всего было жить с этим страшным знанием изо дня в день. Миг, когда человек видит то, что не предназначено для его глаз, превращает его в соляной столб. Проходят недели, а оно еще стоит перед глазами, оно еще там, внутри, рядом с мыслями о цене билета на автобус и прочей ерунде – а как иначе, без них ведь нельзя. Мел сама с трудом в это верит, но она вернулась, и жизнь для нее продолжается.
Она ходит на работу и иногда даже думает о чем-нибудь еще, кроме озера. Две недели назад психотерапевт говорила ей что-то о счетах и сроках, о том, что от правды нельзя отворачиваться, короче, несла какую-то благонамеренную и абсолютно неуместную чушь, но Мел все же почувствовала себя лучше.

На город спускается темнота и приятная прохлада. В угловом магазине Мел покупает готовый рис для микроволновки. Идет мимо прачечной и церкви, спускается в свою полуподвальную квартиру, читая сообщение на телефоне. Дома она сразу зажигает весь свет и принимает душ под музыку: у нее специальный радиоприемник, он приклеивается к кафелю. Выйдя из душа, она не выключает его.
Мел звонит отцу и болтает с ним, разогревая ужин, а сама одним ухом прислушивается к бормотанию радио и урчанию грузовиков и легковушек, которые едут по улице на уровне ее головы. Он старательно подбирает слова, она слушает, отвечает на его вопросы. Посреди разговора музыка из ванной внезапно становится громче. Раздается глухой удар, от которого Мел болезненно вздрагивает, и тут же наступает тишина.
– Ой, – говорит она. – Нет, со мной все в порядке, просто упало что-то. Можно, я потом перезвоню?
Радио соскользнуло со стены. На полу душевой лежат его обломки.
– Вот черт, – говорит Мел. Нагибается, чтобы поднять их. Ее лицо оказывается вблизи от водостока. У нее перехватывает горло; чтобы не упасть, она упирается пальцами в пол – они попадают в холодную сырость. Остро пахнет старой гнилью.
Мел бросается бежать.
На мгновение приходит мысль, что дело может быть в засоре, в проблеме с трубами, но нет, она слишком хорошо знает эту вонь, эту смесь тления и стоячей озерной воды. В Лондоне нет такого запаха. Он заполняет ее квартиру, по которой она мечется, хватая леденеющий воздух ртом и понимая, что всегда знала – когда-нибудь он ее настигнет. Бывают такие проявления внимания, от которых никак не отвяжешься.
С коридором что-то не так. В нем явно чего-то не хватает. Она поскальзывается, налетает сначала на стул, потом на шкаф. Пол и стены вымазаны слизью.
Она же заперла входную дверь! Мел кидается в гостиную. Находит там сумку, судорожно роется в ней. Ключей нет. Она хватается за телефон. Ковер у нее под ногами чавкает от сырости. Книги на полках покрывает ил. Мел нечем дышать.
– Помогите, – сипит она в телефонную трубку, набрав номер службы спасения и слушая, как ее сигнал тонет в белом шуме. – Помогите.
В кухне, в ванной, в прихожей и в спальне одна за другой гаснут лампы. Вокруг наступает темнота. Темнота стоит между Мел и городом.
«Зачем ты здесь? – шепчет она про себя, опускаясь на колени, и в гостиной тоже вспыхивает вонь и гаснет свет. – Что тебе нужно?»
Есть пустоты, которые не заполнить ничем.
Мел хочет стать маленькой, незаметной. Что-то приближается к ней. Оно ее знает.
Что-то квохчет. Шипит. Из смертного мешка течет. Хлещет. Какой он стал большой. Она ведь сама кормила его, вот он и разбух. Проглот. У него была и еда, и время. Башня из телячьей кожи влажно кренится набок, в ней копошатся конечности. Мел скулит, ее голос заглушает скрип, голоса животных, какие-то слова, скрежет костей.
Вот стоит Мешок, он полон новостей. Мел слышит кошачий писк. Вот он, пойна кулли, пожаловал: он голодный, он не мог не прийти, ненасытное брюхо, он сожрет и ее, и все вокруг.
Швы на мешке начинают распускаться. Каждый стежок – уста закона. Они отверзаются не затем, чтобы извергнуть, но затем, чтобы вобрать. Мешок открывается, чтобы есть, принимать жертвы. И на этот раз рядом нет Джоанны, которая разбудит и спасет.
Но что это за мысль?
Откуда она взялась именно сейчас? Сейчас, когда мешок, брызгаясь грязью, подбирается к ней все ближе? Сейчас, когда из его нутра несется мешанина старых и новых голосов? Когда кот лает, а петух шипит? Когда кожа мешка напрягается, растягивается, он нависает над ней, пес лает по-человечьи, старый труп мяучит по-кошачьи, змея членораздельно шипит, а устье мешка распахивается, изрыгая гнилую воду, и подставляет нутро взгляду. Мел, увидев наконец, что там, начинает визжать, но даже ее отчаянный визг не может заглушить последнего тихого шепота.
– Кирикики, – слышит она, – кирикики, – произносит голос, который она хорошо знает.

План курса

Гуманизм, интроспекция, мусор 
Трехнедельный курс лекций для студентов повышенного уровня обучения. Список литературы прилагается. Требования к учащимся: полное погружение в материал. Физическое присутствие на занятиях строго обязательно: посещение посредством говорящих фигур не засчитывается.
Экзамен сдается письменно – большое эссе, по согласованию с вашим Искусственным Интеллектом; ИЛИ устно – трехчасовой ответ на три разных вопроса; ИЛИ перформативным трансом.

Неделя 1: Жизнь на свалке 
Эксперименты Нгоси и Бэкхауза доказывают, что, несмотря на прививку этического хронотуризма, история переполнена мусором, брошенным в разных исторических эпохах путешественниками во времени. Несомненно также, что коренные жители разных исторических эпох приспосабливают их в качестве предметов повседневного обихода.
Пользуясь временными приспособлениями, которые позволяют нам залечивать шрамы от подобных воздействий, рассмотрим природу этих доказательств; политические последствия жизни на свалке отходов будущего; вероятность того, что какая-то часть этих отбросов оставлена путешественниками скорее из прошлого, чем из еще-не; а также значимость того факта, что непропорционально большое число этих предметов переориентированного назначения стали повседневной частью жизни наших улиц.
Темы для дискуссий могут включать следующие пункты:
– Скамейки: чем они будут изначально?
– Почему тумбы на краю тротуара так долго считались беженцами будущих войн? Почему это мнение перестало быть преобладающим?
– Возможна ли рекуперация деревьев?
Студенты должны будут обосновать свой ответ.

Неделя 2: Путями современных заблуждений 
Появление в небе над Лондоном в 1848 году космического корабля насекомых привело сначала к межпланетной войне, но после заключения в 1849 году Саттонского мира отношения между британцами и гостями планеты стремительно потеплели. Мы в нашем курсе рассмотрим историю этого знаменитого «Заблуждения» и его последствия.
Наше внимание будет приковано к периоду от принятия сана первым насекомым епископа Церкви Англии (имеется в виду Насекомый Епископ Манчестерский, в 1853 году) и до настоящего времени с его стремительным увеличением числа насекомых на ключевых должностях в политических, гуманитарных и этических организациях. Мы рассмотрим жизнь и деятельность знаменитого «Насекомого с лампой» среди раненных в Крыму; проследим невероятные усилия по расчистке трущоб Бирмингема, предпринятых Насекомым и Насекомым в 1890-х; сосредоточимся на популярных сегодня способах сбора средств для помощи разным слоям населения – от телемарафонов до выпуска благотворительных синглов: сектор, в котором по-прежнему доминируют насекомые.
Под конец мы сравним тексты знаменитой Стокгольмской декларации насекомых 1962 года – «Мы не будем знать отдыха до тех пор, пока страдание не будет искоренено в мировом масштабе» – с текстом едкого памфлета Элеоноры Маркс «Благотворительный Хитин» 1890 года.
Студенты должны будут выступить с защитой той или иной точки зрения.

Неделя 3: Цена успеха 
Недавно, когда была пройдена, как говорится, «последняя и самая страшная черта», в Соединенном Королевстве произошла приватизация болезней вообще и все нарастающего числа отклонений от нормы в частности. Можно ли считать это успехом? И если да, то чьим и почему?
Мы предпримем критическое чтение материалов правительственной рекламной кампании «Хворым будь!», чтобы осветить цифры продажи акций. Зададимся вопросом о том, какова связь – и есть ли она вообще – между невиданным ростом цен на акции чумы, распространением интернет-мема «Лекарства для недотрог» и популярностью «Очуметь!» – новой коллекции ювелирных украшений от Дизель.
ПРИМЕЧАНИЕ: Если, по мнению вашего ИИ, вы принадлежите к молодежной субкультуре «Пус-Тула», писать на эту тему вам запрещается. Суждение ИИ по данному вопросу считается окончательным и обсуждению не подлежит.

Нежелательный выход

Утром я устроила Чарльзу Б. сессию с пустым креслом, чтобы он мог поговорить со своим отсутствующим отцом. Обычно я стараюсь планировать такие вещи на вечер – ведь они нелегки эмоционально как для меня, так и для пациента, – но на этот раз выбора не было.
Получилось особенно тяжело, потому что я не отдохнула ночью. Накануне допоздна работала. Со мной часто так бывает. Когда я закончила, было уже за полночь, и я долго шла домой, сначала мимо ярко освещенных баров, потом по темным улицам спальных районов, под холодным дождем. Куртку, перчатки и джинсы я скинула, едва переступив порог своей квартиры, и сразу встала под очень горячий душ – моя душевая головка не признает общего для Нью-Йорка правила экономии воды, – а потом завалилась спать. Но уснуть не удалось – я была слишком на взводе. Поэтому я почти тут же встала. Пару раз подтянулась на перекладине в кухне и, окончательно сдаваясь, сделала себе кофе. Проблемы со сном – обычное для меня дело, особенно когда я занимаюсь новым проектом.
На указательном пальце правой руки сломался ноготь. Телесного цвета лак заметно облез. Надо наведаться к маникюрше в самое ближайшее время. Не могу позволить себе обломанные ногти, это непрофессионально. А пока я подпилила неровный край, заново нанесла лак и стала наблюдать рассвет.
На краю ногтя все равно осталась небольшая зазубрина. Утром, сидя у себя в клинике, я тыкала им в мякоть большого пальца, чтобы не заснуть и сосредоточиться. Я помогала Чарльзу задавать вопросы его отцу и давать на них ответы.
После обеденного перерыва пришла Сара У. Это был всего лишь второй ее визит ко мне, но суть дела уже становилась ясна. Ей еще нет и тридцати, но она уже изнемогает под грузом тревоги. Она пока не готова это признать, но ей необходимо расстаться с мужем, да она и сама этого хочет. Хотя корень ее проблем не в нем: их она унаследовала от своих родителей.
После нее был Брайан Г., игрозависимый. Потом ненадолго заскочила Элла П., я не видела ее уже несколько недель, но она явно идет на поправку. Я сохраню все материалы по ней, и, надеюсь, она еще будет заходить ко мне время от времени – мне важно наблюдать моих пациентов в долговременной перспективе, – однако сейчас она во мне уже не нуждается.
Последняя дневная сессия была с Анной-Лизой.

Меня зовут Дана Сахофф. Мне тридцать восемь лет, и у меня скоро годовщина – десять лет в профессии. Ровно столько я практикую здесь, в Бруклине.
Моя клиника находится в Форт-Грин. Она небольшая, тихая и светлая, с прямым выходом на улицу, что особенно ценят пациенты. Я немало потрудилась, чтобы достичь в своем кабинете правильного сочетания домашнего уюта и безличности – теплые тона интерьера, милые, но не запоминающиеся картины на стенах, все в таком духе. В приемной разложены номера «Харперс» и «Ин-Стайл», на стенах – черно-белые фото каруселей на Кони-Айленд. И фигурка голубя с сигаретой, которую я купила на блошином рынке здесь же, в Бруклине: пусть пациенты знают, что тут есть место юмору.
Не меньше меня заботит и то, какое впечатление на людей произвожу я сама. Я слежу за модой, ношу квадратные очки в пластиковой толстой оправе – клянусь, я впервые надела их задолго до того, как они стали частью хипстерской униформы, – волосы свободно закалываю наверх. Не сюси-пуси, но и не мегера, не то чтобы секси, но и не монашка. Если бы H&amp;M  выпустили капсульную коллекцию такого плана, все психотерапевты тут же выстроились бы к ним в очередь. А нас в Нью-Йорке немало, и мы составляем изрядную долю в общем объеме рынка.
Еще у меня есть две небольшие татуировки, которые я никогда не показываю пациентам.
Я поступала в Йель на доврачебную помощь, но магистерский диплом и докторскую степень защищала уже по теории психологии. Я собиралась заниматься наукой, даже опубликовала парочку статей, но когда из чистого любопытства решила пройти курс практической психотерапии, то сразу поняла – это и есть мое призвание. Моя нынешняя специальность – мании, зависимости, посттравматические состояния, нарушения привязанностей.
Вот уже несколько лет я пытаюсь превратить мою диссертацию в книгу, хотя Элиот, мой психотерапевт, считает, что я так занята не-писанием, что у меня действительно не остается времени ее писать.
– Я не обвиняю тебя в бездельничанье, – сказал он мне недавно. – Не-писание – это тоже своего рода дело, и оно отнимает у тебя уйму времени и сил. Не меньше, чем отнимало бы письмо. Думаешь, стоит так вкладываться в то, чтобы ничего не писать?
Он, конечно, прав, но дело в том, что все не так просто. Я действительно вкладываюсь, но не в то, о чем он думает. Кроме того, в последнее время моя книга вдохновляет меня все больше и больше, и это признает даже Элиот. Я собираю и анализирую случаи своих пациентов. Мне нравится придумывать им псевдонимы, вроде «Человека-волка» у Фрейда. В моих записях Анна-Лиза Фобель значится как АФ, но мысленно я называю ее Агонизирующей Филологиней.

Это была моя восьмая сессия с Анной-Лизой. Обычно, если к пятой встрече у меня не складывается достаточно четкой картины того, что происходит с пациентом, я рекомендую ему посетить другого терапевта. С Анной-Лизой все было ясно.
В тот раз она не была ни взвинчена, ни даже особо возбуждена, как мне иногда доводилось видеть ее раньше. Наоборот, она была совершенно невыразительна. Я задавала вопросы, она на них отвечала – коротко, незаинтересованно, как будто по обязанности. Это меня встревожило, но не удивило: некоторое время назад мне стало совершенно очевидно, что в ее самочувствии наметился прогресс, и я предложила ей встречаться чаще одного раза в неделю.
– С деньгами как-нибудь потом разберемся, – сказала я ей тогда в надежде, что она поймет намек и позволит мне провести с ней сессию-другую бесплатно.
Анне-Лизе сорок четыре года, она не замужем, но у нее много друзей – она обаятельна, общительна и при этом, втайне ото всех, до безумия тревожна. Она филолог и переводчик (я иногда вижу ее работы). Ее родители умерли несколько лет тому назад, через год один после другого, и оставили ей кучу незавершенных дел. Именно мать нанесла Анне-Лизе первичную травму, еще в детстве, – несмотря на свой пол девочка выполняла при матери роль «маленького мужа» (без всяких сексуальных обертонов). И потом много лет подряд воспроизводила ту же модель поведения во всех своих романтических и прочих отношениях, в которые она слишком вкладывалась психологически.
Она много работает. Анна-Лиза из тех, кого Афник именует «инвертированными нарциссами», хотя я лично предпочитаю термин «оккультные нарциссы» и в корне не согласна с теми, кто рассматривает это состояние как полный аналог скрытого нарциссизма: я, конечно, допускаю, что между ними есть некоторое родство, но не более. Она постоянно испытывает глубокую внутреннюю потребность проявлять о ком-либо заботу, продиктованную собственной жаждой похвалы и внимания, которые, однако, неизменно выбивают ее из колеи, когда она их получает. Ей присуща боязливая, ранимая преданность ребенка, с ранних лет приученного заботиться о других, что ему, быть может, и не по силам. Фантазии Анны-Лизы связаны с исчезновением. Любое мелкое происшествие для нее – катастрофа, что, конечно, только ухудшает дело. Заранее предполагая самое страшное, она мечется, пытаясь предотвратить это, избежать, но безуспешно.
Вообще у людей с обсессивно-компульсивными расстройствами страхи бывают самые разные, как и способы борьбы с ними: к примеру, если я не помою руки пять раз, мои дети умрут, и так далее. Страхи Анны-Лизы сильны, но довольно размыты. Она просто полна безотчетного ужаса.
Все это она знает и сама, по крайней мере до какой-то степени, как знает и то, что она в депрессии, но осознать свою проблему и избавиться от нее – не одно и то же, иначе наши пациенты не ходили бы к нам. На меня произвело большое впечатление ее желание ускорить процесс, стремление к переменам. И я намерена сделать все, чтобы помочь ей добиться положительного результата.
– Дело даже не в том, что я ощущаю себя загнанной в угол, – сказала она. – Надеюсь, вы не подумаете, что я тут разыгрываю трагедию или жалею себя. Но я не то чтобы не вижу выхода, я даже не понимаю, какой смысл его искать.
– Какой частью тела вы это чувствуете? – спросила я, обратив внимание на то, как у нее зажата грудная клетка. – Сделайте мне, пожалуйста, одолжение, начните дышать полной грудью.
– Я стараюсь пользоваться кое-какими приемами из тех, что мы с вами обсуждали, – сказала она. – Вместе с Сандрой.
– И?
– И мне всегда сначала кажется, что у меня получается, а потом… – Она покачала головой, и голос изменил ей.

Сандрой зовут – точнее, звали – ее подругу. Какое-то время они с Анной-Лизой вращались в одних кругах, хотя Сандра была несколько моложе, работала финансовым аналитиком, отличалась энергией и большими амбициями. А еще она была ветераном нарциссизма.
В течение нескольких месяцев Анна-Лиза поддерживала с ней довольно близкие отношения, пока натренированное чутье не подсказало ей, что это не дает ничего, кроме ощущения неловкости и вины. Что их динамика приводит к нежелательным результатам. Она сделала попытку отыграть назад. Сандра разгадала ее намерения и, в свою очередь, повысила эмоциональную напряженность, прибегнув к практике устыжения и переноса вины, обычно характерные для ее поведения.
Сандра позаботилась о том, чтобы Анна-Лиза – как и все кругом – узнала, как сильно ее подвела, если не сказать хуже.
Анна-Лиза справлялась с ситуацией как могла, но это давалось ей чем дальше, тем труднее, учитывая ее склонность считать себя виноватой по любому поводу. У нее никак не получалось выбросить из головы Сандру и ее обвинения. А повышенная тревожность в совокупности с параноидными – возможно, параноидными – страхами разрослись до устрашающих размеров, под стать тем обвинениям, которые обрушила на нее бывшая подруга. Анна-Лиза не могла избавиться от подозрения, что друзья сплетничают о ней, шепчутся за ее спиной о том, как она манипулировала Сандрой, как использовала ее в своих целях. Она даже обнаружила на форуме своего университета анонимный пост, в котором, не называя имен, говорилось о чьем-то вероломстве и жестокости, и сразу поверила, что это о ней.
Я указала ей на то, что даже если она не ошибается касательно сути, происхождения и мишени этой словесной атаки (а я склонна считать, что она не ошибалась), то немного найдется людей, которые безоговорочно поверят бездоказательным обвинениям, что ущерб, который они способны нанести ей, будет минимальным, скорее уж пострадают те, кто будет распространять подобные слухи. Но, даже соглашаясь с таким видением ситуации, Анна-Лиза все равно впадала в лишающую воли и энергии – самоубийственную, по сути, – тревогу.
Она столкнулась с одной из ключевых проблем психодинамики. Наше привычное поведение и аффекты, конечно, связаны с эмоционально-конативным аспектом нашей ментальной деятельности в целом, но не только. В этом-то и состоит ограниченность психотерапии, фокусирующейся исключительно – можно сказать, герметически – на психике пациента. Например, если проблема пациента – чувство повышенной тревожности, проистекающее из того, что его с детства приучили нести непропорциональную ответственность за других, то он, возможно, и будет стремиться прервать эту динамику, но до тех пор, пока не излечится полностью, он так и будет подсознательно выискивать себе в пару обидчивых самовлюбленных эгоистов. А те, в свою очередь, будут охотиться на него, видя в нем решение всех своих проблем. Так они и будут продолжать этот парный танец, это зловещее пике, ведущее к самоуничтожению обоих.
Другими словами, не все проблемы пациентов исключительно у них в голове.
– Помните диаграмму, которую я вам показывала? – спросила я. – «Любовь – ненависть». Сейчас именно вы являетесь ее объектом. Разумеется, человек всегда отвечает за свое поведение, а потому должен думать о других, проявлять заботу, брать на себя ответственность за свои неблаговидные поступки, если они случаются, но при этом никто и никогда не может быть в ответе за счастье другого человека. А то, что пытается проделать сейчас ваша подруга, в просторечье называется «ехать зайцем»… Видите ли, она боится брать на себя ответственность за свое поведение и эмоции. Ее не удовлетворяют результаты ее собственных действий. И она пытается создать вокруг себя такую ситуацию, когда действовать будет кто-то другой, а не она… С этой целью она внедрилась в вашу психодинамику, потому что это ей подходит. Теперь она может злиться на вас за то, куда движется вместе с вами. Она же «заяц», безбилетный пассажир. От нее ничего не зависит, маршрут выбираете вы, а она будет обвинять вас за неправильный выбор.
Не люблю навешивать ярлыки, но, думаю, не будет преувеличением сказать, что вся моя практика вместе с теорией, на которой она базируется, целиком и полностью умещается под небольшим зонтиком под названием ТВТ: травматико-векторная терапия. Этот подход отличает эклектика и бесстыдный практицизм. В ход идет все: постиндукционная терапия, гештальт-психология, психоанализ, Адлер (от него мы скорее отталкиваемся, чем заимствуем), Кохут, Кляйн, короче, все что угодно. ТВТ однажды даже назвали «гомеопатией Лаинга», на том основании, что мы заимствуем у антипсихиатрии представление о том, что дисфункция – это вполне рациональный ответ на патологический мир, затем упрощаем противоречие между ними до полного исчезновения последнего, а потом начинаем действовать. По-моему, это даже остроумно.
– Она… вы хотите сказать, что это из-за нее у меня такое чувство… – начала Анна-Лиза.
– Все не так просто, – ответила я. – Она – не причина. Она только вектор.
– И что же мне делать? – спросила Анна-Лиза. Ее голос уже не дрожал.
Мы снова заговорили о стратегии. Я постаралась донести до нее мысль о том, что я знаю – она сделала все, что могла.

У меня была назначена встреча с Элиотом, но я слишком разволновалась, думая об Анне-Лизе, и чувствовала, что сегодня вечером мне придется еще поработать. Позвонила ему, чтобы перенести сеанс, и порадовалась, что звонок ушел на голосовую почту. Полтора часа я провела в спортзале, занималась позвоночником, корпусом, измотала себя на беговой дорожке. На шесть миль побила свой предыдущий максимум.
Психотерапевту вовсе не обязательно самому проходить терапию, по крайней мере, в штате Нью-Йорк ни у кого таких обязательств нет, но многие из нас все равно ходят на сеансы. В особенности те, кто практикует ТВТ, для нас это просто sine qua non . Слишком много стрессов своих пациентов мы берем на себя, и нам бывает просто необходимо поговорить об этом с людьми понимающими.
Дома я приняла душ и прослушала сообщения. Двое друзей приглашали куда-нибудь выпить, звонил Дэвид.
Он архитектор. Мы познакомились через общих приятелей. Встречаемся не так чтобы очень часто, уже год. Ему не терпится ко мне переехать – у меня квартира лучше. Я сказала ему, что мне еще нужно время.
Я опустилась на диван, вытянула пару книг с полки, открыла лэптоп и начала работать.

Было начало третьего ночи, когда я поднялась по наружной стене старого особняка в Бушвике на крышу. Первые два этажа я одолела по водосточной трубе, по которой ползла, по-лягушачьи отталкиваясь задними ногами, оттуда перелезла на пожарную лестницу.
Кое-где в соседних домах еще светились окна, но улица пустовала. Я была в черном, на лице – маска, и вообще – я умею оставаться незаметной. Поправив на спине рюкзак, я встала на перила, побалансировала, ловя равновесие, а потом подпрыгнула и ухватилась за край крыши. Я часто отжимаюсь на пальцах: влезть на крышу было для меня делом одной минуты.
Быстро и бесшумно я пробежала по всей ее длине и перепрыгнула на соседнюю. Я все рассчитала: другого такого же хорошего способа добраться туда, куда мне было нужно, просто не существовало. Там я укрылась за выступом стены у края крыши, достала свою хоккейную сумку и начала готовиться.
Я пользуюсь профессиональной снайперской винтовкой серии 2000 «легкая» с оптикой Леопольд-VX3 и тройным круглым магазином. Пусть коллеги хранят верность своим НК417 и М98, но у нас тут не центр Басры. Да, у 2000-й есть отдача. Но мы же работаем в современных городах, а не в военно-полевых условиях. Зато ее кучность – 1/2 МОА, и весит она меньше шести с половиной фунтов, что в ситуациях, подобных нашей, когда приходится много бегать и карабкаться по стенам, дает просто неоценимое преимущество.
Я подумывала о приобретении ВСС «Винторез», которая стреляет совсем бесшумно, но, честно говоря, когда делаешь всего один выстрел, люди в большинстве своем просто поворачиваются в постели с боку на бок и спокойно спят дальше, думая, что это чей-то автомобильный двигатель. Ну а тем, кому одного выстрела не хватает, не следует идти в психотерапевты.
Есть сообщения, что в Иране разработали новую модель, «Сияваш», ультралегкую. Я послала официальный запрос.
Свет в интересовавшем меня окне – второй этаж дома напротив – еще горел. Судя по времени сообщений, которые показывала Анна-Лиза, Сандра частенько засиживалась за компьютером за полночь. Установив винтовку на сошках, я легла перед ней и стала смотреть в оптический прицел.
В небольшой чистенькой гостиной светился экран телевизора-невидимки. Много книг, стол с остатками еды. И никого. Я стала ждать.
Для нас, психотерапевтов, эмоциональное благополучие наших пациентов превыше всего. Наша работа – повышать осознанность пациентов, способствовать их максимальному психологическому комфорту, помогать прерывать навязчивые и другие вредные состояния и, наконец, искоренять травматические векторы.
Как всякий практикующий ТВТ-психолог, я изрядно поднаторела в детективных технологиях. Я ни разу не задала Анне-Лизе ни одного прямого вопроса о Сандре. Даже ее полное имя она и то никогда при мне не называла. Но, базируясь на том немногом, что мне было известно, я смогла, потянув за кое-какие ниточки, провести свое расследование и выяснить, кто она, эта Сандра, где живет, чем занимается, а затем составить план.
Нашим пациентам чаще всего нужен просто слушатель – внимательный, неравнодушный, такой, с которым можно поговорить по душам. Но иногда внешние травма-векторы в дисфункциональном межличностном созависимом поведении оказываются настолько сильны, что требуется более энергичное терапевтическое вмешательство. Я проверила боезапас.
Чаще всего ими оказываются родители и партнеры, но не только. Мне приходилось иметь дело с учителями, друзьями, начальниками, подчиненными, бывшими женами и мужьями и даже с любопытными незнакомцами. Если бы мы жили в идеальном мире, то времени на планирование у меня было бы побольше. Чем подробнее план, тем легче действовать. Пружинное лезвие с таймером, прикрепленное к днищу автомобиля, – и избегающий любовных отношений виновник неадекватного поведения моей пациентки Дианы Б. отправился к праотцам в результате автокатастрофы. Причем в тот момент, когда на дороге никого больше не было, заметьте: у меня никогда не бывает случайных жертв. Отец, чья подрывная деятельность против другого моего пациента, Винса Р., привела последнего к постоянной депрессии и повышенной тревожности, скончался в результате неудачного уличного ограбления (я изучаю борьбу муай-тай). Парень, который терзал своего экс-бойфа за то, что тот пять лет назад не сумел взять на себя ответственность за него, искусно подпитывая в нем полное равнодушие к радостям жизни, неожиданно умер от острой аллергической реакции (вот она, польза подробного изучения предмета: я могла бы потратить уйму времени, возясь с цианидом калия или другими подобными веществами, в то время как всего-то и надо было поместить немного арахисового масла в нужное место). Однако бывают случаи, когда вмешательство терапевта требуется незамедлительно.
В комнату вошла Сандра. В одной руке она держала лэптоп, в другой – бокал красного вина. Из одежды на ней был только халат, на носу – дорогие очки. Она была высокая, фигуристая, с длинными светлыми волосами, выразительным, запоминающимся лицом. Вот она села за стол и, прищурившись, уставилась в экран.
Я сделала поправку на ветер. Выдохнула, закрепила руку.
Когда я уже сгибала палец на спусковом крючке, что-то вдруг слегка ударилось в меня сбоку.
Я вздрогнула, выпустила оружие и отдернула руку, часто моргая. В такие моменты, как этот, малейшей помехи, даже неожиданного дуновения хватит, чтобы выстрелить не вовремя или не удержать ствол, и поди потом расхлебывай.

Это оказался мой телефон. Элиот прислал эсэмэску с датой новой встречи. Тоже сова, значит. Я разозлилась на себя за то, что не отключила вибрационный режим во время сессии. Это было непрофессионально. Захлопнув телефон, я покачала головой. Хорошо, хоть звонок не оставила.
Я заново настроила себя и винтовку. Заглянула в прицел. Сандра печатала. Я сосредоточилась. Взяла ее на мушку.
Нажала на курок.
Пуля пробила стекло и вынесла Сандре часть затылка. Она повалилась лицом вниз на клавиатуру.
Я перезарядила винтовку и стала ждать, затаив дыхание. Секунды шли, но ничего не происходило.
Отлично. Анна-Лиза сделала большой шаг вперед.

Домой я вернулась к шести часам утра. Убедившись, что мой выстрел никого не побеспокоил, я спустилась с крыши, проникла в квартиру, убрала тело, взяла деньги и первые попавшиеся ценности (как того требует этика ТВТ-терапии, себе я оставлю лишь ту сумму, которая полностью покроет мои расходы за вечер, остальное выброшу). Конечно, любому детективу, у которого еще есть время и силы заниматься расследованием, это преступление покажется странным, но в том-то и дело, что у большинства детективов нет ни времени, ни сил. Ну а мои пациенты, разумеется, и знать ничего не знают о таких радикальных вмешательствах.
У Анны-Лизы надежное алиби, и нет никаких связей между этим травма-вектором и мной.
Воспользовавшись машиной Сандры, я отвезла ее тело к реке в Ред-Хук. Там я привязала ей к ногам груз и затопила. Вряд ли ее найдут. По крайней мере, не скоро, а когда это все-таки случится, то опознать ее будет уже невозможно.
Я разослала эсэмэски трем пациентам, с которыми у меня были назначены встречи на сегодня, и перенесла их на другое время, сославшись на болезнь. Затем открыла шкаф с рабочими инструментами, подвинула катану, положила в футляр винтовку, поставила книгу Меллоди на полку рядом с карманным справочником снайпера. Потом прилегла на диван и наконец-то смогла немного поспать.

Хоть я и недостаточно отдохнула, но, как всегда после трудной сессии, проснулась бодрой. Вышла из дома, основательно позавтракала и пару часов сидела за кофе, занимаясь своими записями.
Психотерапевты, как правило, не знают, кто из их коллег практикует ТВТ. Когда меня спрашивают, какая у меня специализация, я всем отвечаю, что занимаюсь психодинамической терапией. И это правда. Конечно, у всех нас есть друзья среди коллег, и обо всех ходят какие-то слухи и сплетни. Уверена, что рано или поздно каждый из нас делится своим теоретическим подходом с теми из коллег, кого он считает близкими себе по духу. Я никогда ни с кем не делюсь, но у меня есть свои подозрения касательно пары знакомых терапевтов.
На форумах и в публикациях мы подписываемся псевдонимами – так называемыми nom de therapie , – к примеру, меня зовут «петита», отсылка к одному моменту у Лакана. Конечно, у нас есть свои школы, мы проводим дебаты, устраиваем симпозиумы. Но общего обзора нашей деятельности не существует. Мы не выпускаем учебники и не берем аспирантов.
В этом главная причина того, что я так долго пишу свою книгу. Мной овладело честолюбие. Я хочу, чтобы мой труд заполнил эту лакуну.
Мне хочется включить в нее историю психотерапии, описать влияния, которые привели к возникновению ТВТ, и лучшие практические достижения в нашей сфере, привести разные существующие точки зрения, обсудить словесные методы воздействия и исследовательские техники: контактное терапевтическое вмешательство (работу с ножом, ядами, приемы борьбы), бесконтактную терапию, маскировку сцены терапевтического вмешательства, ответную реакцию на смешанное с чувством вины облегчение пациента и так далее. В мою книгу войдут подробные анализы множества случаев. Я решила превратить в достоинство необходимость: вчерашнее вмешательство послужит прекрасной иллюстрацией к главе о работе в экстренных условиях.
Конечно, я никогда не смогу опубликовать ее открыто, под своим собственным именем. И ничего на ней не заработаю. Однако у меня есть надежда, что мой труд окажется важным для нашей сферы. Точнее, даже основополагающим. Так что я открыто признаю, амбиции у меня большие.

Элиот, в отличие от меня, придерживается аскетизма как во внешности, так и в интерьере своей клиники. У него там белые стены, мебели мало, и она совсем простая. Небольшая книжная полка заставлена аккуратными томиками в твердых темных переплетах. Он избегает картин, предпочитая им подстриженные растения в высоких горшках. Он старше меня более чем на десять лет, у него волосы цвета соли с перцем, и он носит дорогие костюмы по фигуре, которые вполне может себе позволить. Форма у него что надо.
Надо полагать, такая строгость мне по душе, иначе я бы не стала с ним работать.
Я сидела не шевелясь. От него не было бы толку как от профессионала, если бы он с первого взгляда не мог определить, когда я устала.
– Итак, – сказал он. – Вы отложили встречу.
– Да, пришлось допоздна работать. А потом уже не было сил. Да и сосредоточиться было трудно. Но вашу эсэмэску я получила и, видите, пришла, как только смогла.
– Это из-за вашей пациентки?
– Это из-за книги. Я делала кое-какие исследования. Для одной главы. И да, это имеет отношение к моей пациентке, Анне-Лизе.
И я рассказала ему о нашей последней сессии, о ее почте, о сообщениях, которые она получает. О ее депрессии. Поделилась с ним моей тревогой, но вместе с тем выразила уверенность, что Анна-Лиза уже на пути к новой фазе.
– Вы уже рассказывали мне кое-что об этой ситуации и раньше, – сказал он.
– В общем, после нашей встречи я пошла в спортзал и попыталась физическими нагрузками снять напряжение, но ничего не вышло. Мысли о ней не шли у меня из головы. Тогда я решила бросить все и добить эту задачу.
– И как? Вам удалось это сделать? – Он сложил пальцы домиком.
– Да, – сказала я. – По крайней мере, мне так кажется. Я не жалею.
– Вы уже говорили с пациенткой?
– Нет еще. Но поговорю.
– Разумеется. – Он поджал губы и внимательно посмотрел на меня. – Вы очень заинтересованы в этой пациентке.
– Вы так думаете? Я во всех своих пациентах заинтересована.
– Конечно. Но – допускаю, что вы сами этого не замечаете, – когда вы говорите о ней… Посмотрите на себя.
Он повел в мою сторону рукой. Я вдруг ощутила, что сижу на самом краешке стула, подавшись вперед, как будто смотрю напряженный спортивный матч. Смутившись, я села свободнее, откинулась на спинку стула.
– И так всегда, – сказал он. – У вас ускоряется темп речи. Вот почему я считаю, что эта пациентка имеет для вас особое значение.
– Не исключено.
– Поймите, я говорю это без осуждения. Неравнодушие к пациентам – это именно то качество, которое делает вас хорошим терапевтом. Но вы должны понимать, что эмоциональная вовлеченность в проблемы пациента чревата опасностями. Вы – тот, кто облегчает страдания, а не спасает души.
Элиот улыбнулся – редкий для него случай, – и я ответила ему улыбкой. Многие из тех, кто выбирает для себя нашу работу, чем-то напоминают Белого Рыцаря.
– Что ж, – сказала я, – сознаюсь, я нахожу ее… близким мне по духу и довольно интересным человеком. Так что, вполне возможно, я действительно немного увлеклась ею. Но совершенно эгоистически. Она для меня – случай из практики. Подходящий для моей книги.
Он слушал, склонив голову набок. Медленно покивал.
– Позвольте, я расскажу вам, что вижу, – сказал он. – Вы устали. Вы много работаете, поздно ложитесь спать. Ваше поведение меняется всякий раз, стоит вам завести речь об этой пациентке. Что случается довольно часто. Вам не кажется, что у вас созрела мания? Помните, как вы говорили мне, что хотите покоя? То, что происходит с вами сейчас, касается вашей эмоциональной жизни. Касается вас как личности, и позвольте сказать, как вашему терапевту, – эта пациентка уже стала частью вашей личной жизни.
Я сидела очень тихо.
Перевела глаза с него самого на его книги. Четвертое издание диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам. Кохут о нарциссических переживаниях. Дженкинс о техниках наблюдения. Я выдохнула с облегчением.
А Элиот развел ладони.
– У меня такое чувство, как будто вы частично превратились в этого человека, – сказал он. – Стали ее соучастницей. А она превратилась для вас в функцию. В вектор.

На другой стороне улицы, как раз напротив дома, где находится квартира Анны-Лизы, есть небольшой пустырь. Я сижу там, скорчившись за старой стиральной машиной. Наблюдаю за домом в портативный монокулярный прибор ночного видения.
Анна-Лиза легла в постель сорок минут назад: я видела, как она шла по квартире в тонкой ночной рубашке белого цвета, держа в одной руке стакан с водой, а в другой сжимая что-то маленькое, вроде пилюли снотворного. Как и я, она страдает бессонницей, а значит, любые шумные работы на земле сопряжены с риском, но как раз на этот случай я прихватила пневматическое ружье, заряженное шприцем с эторфином гидрохлорида.
Конечно, это не идеальный вариант. Несколько секунд мне придется пробыть на виду, но машина уже готова, и я перебегу дорогу быстро, как только начнутся конвульсии. От такого количества М99 никто еще не уходил.
Я приняла таблетку провигила, и сейчас чувствую себя прекрасно. Конечно, лучше было бы лечь и как следует выспаться, но я, точно так же как Элиот, ответственно отношусь к своей практике. Пациенты для меня превыше всего.
Вжимаясь в покореженный металлический бок машинки, я слышу за спиной какой-то звук. Быстро поворачиваюсь и смотрю в тень. Никого. Только высокие стебли сорняков покачиваются в грязи под стеной многоквартирного дома. Крыса, думаю я. Или кошка.
В ту же секунду чья-то сильная рука хватает меня за горло, другая ловким, натренированным движением выворачивает у меня из рук пистолет и отшвыривает его подальше, на край пустыря.
Я должна была предвидеть такой поворот событий. Он же профессионал. Вот он все просчитал. Но, с другой стороны, я же его пациент.
– Думаю, нам надо поговорить о стратегиях и способах принятия решений, Дана, – шепчет Элиот мне в ухо, одновременно пытаясь взять мою шею в «стальной зажим».
Я сопротивляюсь, хочу вырваться, потом резко толкаю его спиной. На миг он теряет равновесие, и я выскальзываю из его захвата, но он блокирует мой удар локтем и тут же наносит мне встречный удар такой силы, что у меня искры сыплются из глаз.
Он снова стоит между мной и пистолетом. На нем тоже все черное, как и на мне: защитный жилет, штаны с карманами. На поясе ножны, не пустые.
– Я так понял, что вы колеблетесь, и знал, что это будет непросто, – сказал он, кивая в сторону окна Анны-Лизы. Судя по тому, как он стоит, я понимаю, что он предпочитает силовые упражнения в партере. Полумеры его не устроят. Я пошатываюсь, изображая легкую контузию. Но он опять читает мои мысли. Нет, он определенно профессионал высшего класса.
– Думаю, пришла нам пора поговорить о несчастьях вашей матери, – произносит он. – Хватит уже вам носить их в себе. – И он делает рывок, явно намереваясь применить ко мне захват никио, но я отскакиваю подальше. – Вы используете как блок ваши отношения с этой пациенткой.
Мы кружим напротив друг друга. Он отбивает мой удар ногой в корпус. Он настороже, у него отличная реакция, он сильнее и знает меня как облупленную.
Но и у меня найдется пара козырей.
Первый заключается в том, что я никогда не прихожу на дело неподготовленной. Я прикидываюсь, что хочу напасть справа, но, когда он уже замахивается для ответного удара, резко меняю тактику, бросаюсь в другую сторону и бью его в колено левой ноги. Там у него спортивная травма, еще со студенческих времен. Колено подгибается.
Мой второй козырь заключается в том, что я – его пациентка.
Я подаюсь вперед и толкаю его, он отбивается, но сдержанно, не сжимая ладоней, чтобы только обездвижить меня, но не искалечить и уж тем более не убить. Мое благополучие – его главная забота. Поэтому он здесь.
– Она – вектор, – хрипит он. – Не мешайте мне делать мою работу.
Левой рукой я зажимаю ему рот, а он пытается прокусить мою перчатку. Хватает меня за пальцы, пока я шарю в карманах своего надувного жилета в поисках второго шприца.
Мне никогда еще не приходилось стрелять дважды, и обычно запасные патроны мне не нужны. Но это не значит, что я такая самонадеянная дура и никогда не беру их с собой.
И, конечно, в отличие от Элиота я ничем не связана. Точнее, у него своя пациентка, а у меня – своя.
Я всаживаю иглу ему в шею и нажимаю на тупой конец шприца. Он выпучивает глаза, хрипит, трясется, пытаясь сбросить меня с себя, но быстро теряет силы. Я продолжаю удерживать его, пока он не обмякнет. Начинаются судороги.
Тогда я осторожно убираю руку.
– Позвольте мне вам помочь, – невнятно бормочет он, и уровень адреналина у меня в крови приходит в норму. Глаза у него закатываются, он конвульсивно дергается.
Наконец он затихает. Я сажусь рядом и дышу, хватая ртом воздух. Надо придумать, что делать дальше.
На улице, кажется, все спокойно. Воя полицейских сирен не слышно. Я позволяю себе немного расслабиться. В окнах Анны-Лизы тоже нет света.
Он парень тяжелый, мускулистый: значит, ночь будет не из легких. Когда Анна-Лиза проснется завтра утром, она этого даже не узнает, но серьезная потенциальная угроза ее выздоровлению будет устранена.
А мне нужен новый психотерапевт.

После праздника

Чарли и Това толкались на Далтон-сквер еще с полудня, а сейчас было уже три часа с лишним. От весеннего света сияли окна и витрины магазинов.
– Просто глазам своим не верю, до чего облагородили это место, – сказал Чарли.
Последняя команда отыграла несколько минут назад, но Чарли все равно пришлось перекрикивать шум из динамиков.
– Да-да-да, бла-бла-бла, – ответила Това. – Скажи лучше, до чего изуродовали. Кто теперь захочет здесь жить? Пошли. – Она потянула его за воротник, и они скользнули в толпу, чтобы подобраться поближе к сцене. – Ну, вот.
Весь фартук сцены был увешан плакатами с логотипами спонсоров. Техники в черном разобрали и унесли остатки ударной установки, расставили микрофоны, выкатили и утвердили ближе к заднику большую промышленную плиту, а в центре привинтили к полу мощную стальную раму. Проверили, надежно ли держится, хорошо ли закреплены ремни и цепи.
– Припозднились на этот раз, – сказал Чарли.
– Каждый год так, – возразила Това. – Смотри, вон он.
Молодой телеведущий курил, повернувшись спиной к холодному ветру, перелистывал странички сценария и разговаривал с яркой, хорошо одетой дамой лет сорока с лишним, режиссером, – она показывала ему какие-то отметки на сцене.
– Видел когда-нибудь его шоу? – спросила Това, фотографируя человека на сцене. – Для племяшки, – объяснила она.
– Ага, понятно, – ответил Чарли.
Кто-то в толпе одобрительно закричал, крик подхватили другие, он нарастал, становясь увереннее и громче. Чарли похлопал Тову по спине, когда на сцене появилась группа мужчин и женщин в белых халатах. Режиссер жестом велела им встать в углу, а сама заговорила в центральный микрофон.

Ведущий подошел к краю сцены и крикнул в микрофон:
– Еще не время, тупицы!
Он ухмыльнулся общему хохоту, потом прижал палец к наушнику и стал слушать. Ему пришло в голову сделать серьезное лицо и поднять руку ладонью вперед, как делают люди, принимая важный телефонный звонок в шумном помещении, и в толпе захохотали еще громче.
– Нет, это я болван, – сказал он. – Оказывается, уже самое время.
Под бодрые, ликующие крики толпы со сцены ушли техники. Врубилась электронная музыка, до жути громкая.
– Ой-й, – сморщилась Това.
– Вы готовы? – выкрикнул ведущий, чем вызвал новое гиканье. Погода, конечно, могла быть и потеплее, хорошо еще, что без дождя. В толпе кое-где начинали танцевать.
– Как он меня раздражает, этот мудак, – сказал Чарли, пока ведущий продолжал нести околесицу.
– Заткнись, дедуля, – бросила Това и схватила его за руку, потому что здесь, совсем близко к сцене, даже оглушительная музыка не перекрывала визг и топот копыт по половицам.
На сцене показались три мясника. Они тащили закованную в цепи свинью.
Толпа радостно взвыла. Това заулюлюкала, а Чарли засмеялся.
Свинья выглядела огромной, не меньше двух метров от рыла до кончика хвоста. Поджарая и мускулистая, она упиралась всеми четырьмя ногами, натягивая цепи с достоинством прирожденного бунтаря. Все знали, что животному предварительно вкололи снотворное. Мясники поставили свинью в раму, закрепленную посреди сцены, и надели ей намордник.
– Ой, гадость, – скривилась Това. Она отвернулась от сцены и перехватила взгляд Чарли. – Скажешь мне, когда все кончится.
– Ну вот, а я, значит, должен смотреть? – возмутился он.
Това была такая не одна: многие в толпе прикрывали глаза ладонями. Пустые остроты, которыми сыпал ведущий, не разряжали атмосферу. Музыка продолжала играть, но тише, чем раньше, а свинья, возможно, почуяв общее напряжение, начала визжать все громче и громче.
– Ну, давайте, кончайте, – сказала Това, все еще глядя на Чарли. – Скажи им, пусть кончают уже.
– Ну, ладно, – громко произнес ведущий. Какие-то парни в толпе запели гимн футбольных фанатов, но его никто не подхватил, и они скоро смолкли. Старший мясник поднес к голове свиньи электрическое устройство.
– Ох, мать твою, – не удержался Чарли.
Мужчина нажал на спусковой крючок: разряд оказался беззвучным, а конвульсии свиньи – короткими и сдержанными. Толпа притихла, когда животное, судорожно вздрогнув, повисло на цепях.
– Все уже? – спросила Това.
Чарли помотал головой:
– Нет, пока только ток пустили.
Мясник взял нож и перерезал свинье горло.
Струя крови ударила в щиток из пластика. Толпа дружно и громко выдохнула, Чарли зашипел, а у Товы расширились глаза, когда она увидела выражение его лица.
Пока свинья истекала кровью, а мясники разжигали горелки, организаторы снова сделали музыку громче.
– Подожди, – сказал Чарли, но Това уже поворачивалась к сцене.
Все происходило очень быстро. Мясники еще не закончили разделывать тушу, когда первые куски мяса уже зашкворчали на огне, и над площадью поплыл аппетитный запах. Толпа снова повеселела, парнишка с телевидения затараторил в ускоренном темпе. Карнавал снова был в разгаре.
– Ладно, я все понял, – сказал Чарли. – Этот тип, он, конечно, раздражает, но дело свое знает туго.

Когда Това крикнула:
– Как, неужели уже так поздно? – а Чарли удивленно взглянул в темное небо, они оба были изрядно пьяны. Вокруг них танцевали, толкались в очереди за барбекю. На сцене играли ска, фронтмен группы прыгал вокруг мясников. Свинью почти съели.
Старший мясник ковырялся внутри свиной головы, выскребая оттуда последнюю мякоть. Наконец он отделил голову от скелета и поднял ее за уши – по тому, как напряглись его руки, было видно, что она тяжелая. Подвыпившая толпа одобрительно закричала, когда он начал пританцовывать с ней, точно с партнершей.
– Кто готов? – закричал ведущий. – Кто смелый? А ну-ка, дайте мне место! – заорал он еще громче. – Восточный Лондон, ты готов?
В толпе заметались – одни лезли поближе к сцене, другие энергично работали локтями, уходя от нее подальше.
– Ну? – сказала Това, но Чарли уже не было рядом. Она засмеялась и стала вертеть головой, окликая его по имени. Он был высокий: она скоро его нашла. – Не может быть! – завопила она, глядя на него. Он скакал и прыгал перед самой сценой, она видела, как над толпой, точно поплавок, подскакивает и опускается его светлая шевелюра.
– Ну, кому? – продолжал надрываться ведущий. – Кто хочет?
Толпа ревела.
– Боитесь? Давайте, выходите сами, не то я пойду искать!
Старший мясник, держа свиную голову за уши, размахнулся ею так, словно хотел кинуть. Многие в толпе закричали и выставили вверх руки, точно собрались ловить букет.
– Кто хочет? – кричал в микрофон ведущий. – Ты хочешь? Ты?
Он отвернулся от микрофона, сказал что-то мяснику, и они стали вместе высматривать кого-то в толпе танцующих. Оба притворялись, что вот-вот швырнут голову сначала в одну сторону, потом в другую.
– Вот этот? – вдруг услышала Това голос ведущего и завизжала от восторга, потому что он показывал прямо на Чарли. Она заскакала на месте, хохоча от удивления, и вдруг увидела, что Чарли тоже скачет и прямо заходится от смеха. Он вытянул шею и запрокинул голову, как будто хотел стать еще выше, еще заметнее. Мясник снова поднял голову за уши.
– О, бог ты мой, – сказала Това, смеясь и в то же время кривясь и морщась от отвращения. – Нет, Чарли, только не это.
Двое рабочих сцены уже втянули его за руки наверх, и мясник что-то шептал ему, наклонившись к самому его уху. Чарли, похоже, стало не по себе. Но он старательно сохранял веселый вид.
Когда Това выкрикнула:
– Пошли их на фиг, Чарли! – крики толпы как раз стихли, и даже группа перестала играть, и в эту образовавшуюся паузу ее голос прозвучал на всю площадь. Все захохотали. Чарли тоже улыбнулся и повернулся, ища ее глазами.
– Шаг вперед, – произнес ведущий, и бас-гитара на секунду взревела рифом из этой песни. Чарли и мясник вдвоем подняли голову. Видно, Чарли уже опять чувствовал себя нормально, потому что он улыбался толпе. Окровавленная свиная голова опустилась на его плечи поверх его собственной.

Това не меньше получаса пробиралась к Чарли через толпу. Когда ему помогли спуститься на землю, люди окружили его со всех сторон. Одной рукой придерживая огромную башку, другой он цеплялся за плечо рабочего сцены, который помогал ему сохранять равновесие. Сразу за ним шел оператор с камерой, а за камерой – Това.
Охранники в черном не давали людям подходить к Чарли совсем близко, и он смешно пританцовывал, покачиваясь под тяжестью мокрой свиной головы. Ведущий сыпал комментариями не закрывая рта.
– Черт, Чарли! – то и дело вскрикивала Това, как будто он мог ее услышать. На его одежду капали слюна и кровь.
Он то и дело откидывался назад, запрокидывая свиную голову так, словно хотел показать ей небо. Това поняла, что он приноравливается смотреть через пасть. Рабочие сцены суетились вокруг него, вытирая кровь.
Чарли оказался хорошей свиной головой. Он потанцевал со всеми, кто мог до него дотянуться. Това слышала, как бригадир техперсонала крикнул ему в пасть:
– Ну как, прогуляемся чуток? – и Чарли заставил свиную голову кивнуть.
Ему помогли выйти с площади и повели его вверх по Малверн-роуд, где музыка соседней вечеринки уже мешалась с их собственной. Им навстречу повалила новая толпа.
Во главе ее, окруженная командой организаторов, медленно выступала другая высокая фигура. Это был мужчина, и на его крупных мускулистых плечах покачивалась тупая, короткорылая, плотная башка. Пасть уродливо скалилась, мертвые глаза закатились. На мужчину надели отрубленную голову морской свиньи. В ее шее прорезали две дырки, чтобы мужчина мог видеть.
Две толпы слились, радостно приветствуя друг друга. Двое в масках тоже сошлись и стали танцевать. Их плечи были окрашены кровью: плоть, в которую их одели, кровоточила. Голова свиньи сухопутной встретилась с головой свиньи морской, обе, покачиваясь и подскакивая, несколько минут кружили в танце, а потом сопровождающие разделили их и повели в разные стороны. Вокруг повсюду горели огни.
Команда Чарли долго водила его по Лондону. Вся эта часть города пировала и праздновала. Музыка, смех и веселые крики неслись буквально отовсюду. Народу было столько, что путь от одного конца улицы до другого занимал необычайно много времени.

– Я его подруга, – пробилась Това к бригадиру, который командовал группой сопровождения Чарли. – Сколько еще?
– Все нормально, – проорал тот в ответ. – Вон за тем поворотом будет баран, там еще кое-кто, и все. Недолго уже.
На углу Ричмонд и Квинсбридж-роуд Чарли, сопровождаемый толпой, повстречал парня с ухмыляющейся лошадиной головой на плечах и женщину с окровавленной головой медведя, и все трое поплясали под хаотически смешавшуюся музыку.
Това старалась держаться как можно ближе. Скоро она заметила, что команда сопровождения получила по радио какую-то инструкцию. Слаженно, точно по команде, они все разом переключились в другой режим. Остановили Чарли, громко заговорили и выключили музыку.
– Ладно, ребята, – сказал их главный. – Время, леди и джентльмены, время позднее. – Со всех сторон недовольно забормотали. – Знаю, знаю. Пожелайте свинке спокойной ночи. Нет, в гонца стрелять не нужно. Его Свинство устали. Давайте скажем друг другу до свидания.
И он поцеловал мокрую щеку свиной головы, скорчил гримасу и ухмыльнулся. Люди сначала требовали еще песню, на посошок, но потом начали постепенно расходиться: возвращаясь туда, откуда пришли, люди искали других животных, чтобы продолжать ночное веселье в их компании.
– Теперь уже недолго, – сказал главный. – Один сек, и за ним приедут. А ты, говоришь, с ним?
Това кивнула.
Он повернулся к Чарли.
– Ей можно поехать?
Чарли свинокивнул.

В фургоне они сидели в непривычной для них неловкости. Чарли то и дело трогал себя за голову. Това смеялась. Рядом члены команды сопровождения заполняли какие-то бумажки.
– Ну, ты и чокнутый, – сказала Това. Из глубин головы донесся ответ Чарли, но она не смогла разобрать ни слова. – Фу-у, какая мерзость! – И она расплылась в улыбке, глядя на него.
На этот раз ответ был ей понятен.
– Было здорово.
Лаборатория находилась в полуподвальном этаже больницы Сент-Мари в Шордиче. Внутрь их провел санитар. Шел уже десятый час вечера, кафе и цветочный магазин давно закрылись, но в коридорах было еще полно пациентов и персонала. На них все пялились. Кое-кто даже заулюлюкал. Один малыш в больничном халате взвизгнул от восторга. Чарли тоже приглушено взвизгнул в ответ, и малыш с матерью засмеялись.
– Мистер Свин. – Врачиха – шикарная тетка лет на тридцать старше Чарли с Товой – вышла из кабинета внезапно и заговорила отрывисто, с заученной сердечностью. – Я доктор Аллен, – привычной скороговоркой выпалила она. – Входите.
Двое врачей помоложе ждали у двери холодильной камеры с армированным окном.
– К вам всех зверей привозят? – спросила Това.
– Нет, конечно, – сказала доктор Аллен. – Их распределяют по районам. У нас только вот этот парень и мистер Яг. Который, кстати, уже ушел домой, мокрый до нитки, но вполне довольный.
– Ягуар? – переспросила Това.
– А ты не знала? Он в нашем карнавале новичок, но, я бы сказала, публике он пришелся по вкусу. – Аллен похлопала свиную голову ладонью. – Ну, как ты там?
– Хорошо, – отозвался из головы Чарли. И поднял оба больших пальца.
– А как тебя величать, когда подойдет к концу твое пребывание в качестве мистера Свина?
– Чарли Джонс, – крикнул он.
– Вот и отличненько. Тут всех дел на пару минут, а потом пойдешь себе спокойно домой. Хотя нет, сначала парни из новостей накинутся на тебя с вопросами. Брезгливая? – бросила Аллен Тове. – Если нет, то можешь остаться.
Доктор выложила на столик сбоку какие-то инструменты.
– Так, сейчас мы ее с тебя снимем, – сказала она.
– А у кого дельфин? – спросила Това.
– В Центральной больнице, кажется. А что? – Когда Това не ответила, она сказала: – Не волнуйся, мы все нормально сделаем. Возьми ее, пожалуйста, за уши, Дерек. – Один из ее ассистентов шагнул вперед. Вместе с Аллен они уцепились за мясо. – Опаньки.
И они дружно дернули. Раздался громкий чавкающий звук.
– Ты точно в порядке? – спросила Аллен у Товы.
– Погодите, – попросил Чарли, чей голос был едва различим из-за мяса. Он поерзал на стуле и добавил еще что-то неразборчивое. Голову вернули на место.
– Ладно, давайте, – сказал Чарли. Доктора опять приподняли голову на несколько сантиметров. – Ай, – сказал он. – Ой.
Когда голову опустили на место во второй раз, Аллен сунула руку в пасть и ощупала лицо Чарли.
– Что, больно?
– Подбородок, немного, – ответил Чарли. У Аллен окаменело лицо. Она взяла со столика инструмент, похожий на садовый секатор.
– А теперь не двигайся. – Она вставила секатор в уголок пасти и сделала надрез, отчего предсмертная ухмылка животного стала еще шире. Пальцами раздвинув надрез, она заглянула внутрь.
– Ох ты черт, – пробормотала она и стала резать снова. – Дерек, держи вот здесь. Салли, спринцовку, пожалуйста. Ты только не волнуйся, – это уже Чарли.
– Что там? – спросила Това.
Чарли что-то мычал.
Коллеги вложили в руку Аллен что-то похожее на кухонную спринцовку, которую она тут же сунула свинье в пасть.
– А теперь закрой рот и зажмурься, хорошо, Чарли? Будет немного холодно.
– В чем дело? – снова спросила Това. Через свиную пасть ей было слышно, как мычит Чарли.
– Знаю, знаю, – сказала Аллен. – Дерек, резко, на счет три. – Она брызнула, надрезала, стала считать.
Доктора дернули. Свиная голова медленно поднялась над плечами Чарли, открыв белесое лицо. Он моргал, выгоняя из глаз слизь.
На подбородке у него была кровь. Кожа щек сморщилась от сырости, с нее текло. Все лицо покрывали какие-то вздутия, вроде сыпи. Това невольно прикрыла рот ладонью. Чарли моргал.
– Ну вот, мистер Джонс, – сказала Аллен.
Това заглянула в свиную голову.
– Ой, что это за мерзость такая? – вырвалось у нее.
Из слоя красного мяса, выстилавшего череп изнутри наподобие подкладки, высовывались крохотные черные червячки. Их были тысячи. Они судорожно извивались. Их рты-присоски настойчиво хватали пустоту.
– Спокойно, мистер Джонс, – сказала Аллен, когда Чарли завизжал, тоже уставившись на мясо.
Това с трудом подавила позыв к рвоте. С губ Чарли стекало что-то густое и липкое – то ли какие-то выделения свиньи, то ли его собственная слюна, непонятно.
– Паниковать абсолютно не из-за чего, – заверила доктор Аллен. Слова торопливо срывались с ее губ. Подхватив голову свиньи, зиявшую разрезом, сквозь который были видны копошившиеся внутри черви, она передала ее коллегам.
Това увидела волочащиеся за языком волокна. Кровь на свиных зубах.
– Что вы будете с ней делать? – крикнула она.
– Проведем тесты, – ответила Аллен. – Не могли бы вы вести себя потише? Я разговариваю с мистером Джонсом. Мистер Джонс, очевидно, с этой головой что-то пошло не так, но вы можете быть уверены, что это не грозит вам ничем серьезным. Я, конечно, понимаю, что все это очень неприятно…
На подбородке Чарли краснела маленькая ранка, окруженная шишечками, похожими на пустулы. Он, тяжело дыша, осторожно ощупывал их кончиками пальцев.
– Давайте мы вас умоем, – продолжала Аллен. – Надо сказать, это большая редкость, что процесс разложения начался так скоро. – Она повела его к раковине на высокой ножке. – Вот, помойтесь хорошенько, – сказала она ему. – С мылом, а когда закончите, обработайте подбородок вот этим гелем, а я пока расскажу вам, что мы с вами сделаем. Главное, не волнуйтесь. Я назначу вам очень простое и недлительное лечение. Как я уже говорила, ни у кого не было ни малейших поводов предполагать, что нечто подобное может случиться так скоро.
– Да кому сейчас какая, на фиг, разница? – выкрикнула Това.
Доктор Аллен повернулась к ней и рявкнула, чтобы она заткнулась, и Това, которая совсем не ожидала такой реакции, действительно притихла.

Год выдался нехороший. Позже Чарли и Това узнали, что в ту ночь было еще четыре подобных случая. Пострадали носители голов крокодила, коровы, гориллы и одного из двух гиппопотамов. Все четыре черепа – а в последнем случае только передняя часть – оказались заражены черными кровососущими организмами, похожими на червей.
В других случаях участники праздника носили на себе головы дольше, чем предписывал сценарий. Но Чарли, как все считали, повезло. Его команда проявила осторожность.
Всех пострадавших определили под присмотр доктора Аллен и ее коллег.
– Да все в порядке, – сказал Чарли. После праздника прошло уже три дня, и они с Товой зашли пообедать в «Пицца Экспресс» рядом с его домом. В ожидании заказа он катал шарики из мякиша чесночного хлеба. – Просто она любит повыпендриваться, вот и все. Но другие двое сказали мне, что если кто и разбирается в подобных вещах, так это она.
– Откуда тебе знать, что они не врут? – спросила Това. – Что там с тобой делают? Выглядишь ты паршиво, приятель.
Вокруг глаз Чарли залегли складки, сгустились тени. Кожа была нездоровой, раздраженной. Никаких отверстий там, где сквозь нее проникали крохотные щупальца, не осталось, даже почти все корочки сошли, но у его лица в целом был такой вид, словно его кожа вдруг стала ему на несколько размеров больше и повисла на нем мешком. Он часто моргал, казался рассеянным. Лицо болело.
– Мне дали таблетки, сказали принимать месяц. – Он отвел взгляд. – Я хожу туда каждый день, мы все ходим…
– Правда?
– Да, нам так велели. Она взвешивает меня, спрашивает, что я ем. А еще, мне кажется, они экспериментируют с головами, потому что их держат во льду. Нас всех просили рассказать о том, что мы чувствовали.
– Они что… Чарли, они заставляли тебя снова надевать эту штуку?
– Что значит – заставляли? Ничего они не могут заставить меня сделать.
– Ну, все-таки?
– Проводятся тесты, – сказал он. – Исследования…
– Да ты хотя бы знаешь, как это дико – то, что ты говоришь? – перебила его Това и, не дав ему ответить, продолжила: – А другие головы ты тоже наденешь?
– Нет. – Он почти кричал. – Господи, ты что, чокнулась?
– Скажи прямо: мне есть о чем беспокоиться? – спросила наконец Това.
– Нет. Не о чем. Ты смотрела про это в Интернете?
– Конечно, смотрела.
– Ну, тогда ты знаешь, что если лечение начать немедленно, то никаких серьезных последствий не будет.
Чарли проводил глазами двух женщин, идущих мимо окна ресторана, у которого они сидели за своим столиком. Одна из них вела на поводке большую собаку, даже слишком большую для Лондона.
– А меня начали лечить практически сразу.
Тове тоже хотелось расспросить его о том, что он чувствовал, но она не решалась.
– И что же ты ешь? – спросила она вместо этого. – И как у тебя дела на работе?
– Хочешь знать, не бесит ли мое начальство то, что я все время отпрашиваюсь? Да ничего, терпят, куда им деваться? Представь, что бы началось, вздумай они устраивать мне из-за этого гадости.
Неожиданный случай во время карнавала привлек внимание прессы, сенсация продержалась дольше обычного. Това то и дело наталкивалась на статьи, авторы которых задавались вопросом: неужели устроители праздника совсем не подумали о безопасности? Политики ныли, но они ноют всегда, в том числе и после карнавала в Ноттинг-Хилле. Чарли написал Тове в эсэмэс, что отказался от интервью для «Лондон Ивнинг Стандард».

Она звонила Чарли каждый день и очень беспокоилась, если он не сразу брал трубку или вообще не отвечал. Иногда это могло продолжаться часами.
– Меня тут развезло немного, – сообщил он ей через неделю после их совместного обеда.
– Где ты сейчас? На работе?
– Успокойся. Ну, да, был на работе, потом пошел в лабораторию. Я хотел взглянуть… Я же слышу, ты беспокоишься… Сейчас я иду домой, все, что мне было нужно, я теперь знаю…
– Чарли, ты меня слышишь? – спросила она. – Связь очень плохая.
– Да нет, у меня все нормально. Я поговорил с другими. – Она знала, что он имеет в виду других зараженных. – Мы встретились после сессии и поболтали, все вместе. – Расписания их визитов в лабораторию совпадали лишь частично. Иногда Аллен и ее коллеги принимали их по двое – по трое сразу. – Знаешь, вспоминали, что с нами было. Это интересно. Но ничего больше. Каждый просто вспомнил что-то свое, и оказалось, что ощущения у всех были разные, представляешь?
– Нет, – ответила она. – Не представляю.
Он вежливо, но твердо отказался от обеда, которым она предложила его угостить, и обещал позвонить завтра. Когда на следующий день он не позвонил, она пошла к нему на работу, в административный отдел издательства отраслевых журналов.
– На прошлой неделе мы сказали ему, чтобы он посидел дома с недельку, – сказал ей его начальник. – Ему надо привести в порядок голову. Я ни в чем его не виню, просто говорю все, как есть.
– Но ведь вчера он был здесь, – сказала Това.
– Я его не видел.
Дома у Чарли тоже было пусто. Това отправляла ему эсэмэски и видела, что они уходят, но программа, которая сообщает о прочтении, на его телефоне была выключена.

Молодой доктор Дерек Янсен говорил в телефон шепотом, поэтому Това поняла, что его босс рядом.
– Вообще-то, мне не положено с вами разговаривать, – сказал он.
– Я знаю и очень благодарна вам за согласие. Я немного беспокоюсь за Чарли.
– Да, я так и понял. Я знаю, он слегка… Но это обычное дело, отношения врача и пациента, ничего особенного. Просто ему понадобится время, чтобы снова прийти в себя, вот и все. Медленно и постепенно. Не все люди реагируют на курс лечения одинаково быстро.
– Он, значит, реагирует медленно?
– Я этого не говорил. У каждого своя скорость.
– А вы выяснили, что там случилось? Ну, почему заражение пошло так быстро?
– Иногда такое бывает. Нельзя сказать, чтобы в образце было что-то действительно странное. Но мы еще смотрим. Стараемся работать быстрее. Чарли и другие пациенты очень терпеливы, для нас это неоценимая помощь, это позволяет нам проводить сравнительные анализы. Они не просто проявляют терпение, они сами вызвались приходить в лабораторию каждый день.
– Сами вызвались?
– Ну, конечно, работать-то приходится быстро: вещества, которые предохраняют ткани от разложения, могут повлиять на результаты тестов, поэтому мы не используем их на образцах. А значит, приходится держать их во льду. Но эти конкретные головы даже в холодильнике протухают на удивление быстро. Алло? Вы меня слушаете?
– Извините, – сказала Това. – Я просто задумалась.

На следующий день к вечеру она взяла такси и сама поехала в больницу. Закутавшись в теплое пальто и чувствуя себя полной дурой, она уселась в маленьком скверике и стала наблюдать за полуподвальным входом в лабораторию, который находился через дорогу. Това не боялась, что ее узнают: одежды на ней было столько, что она стала похожа на куль. Она ждала.
Сперва лабораторию начали покидать пациенты, за ними служащие. Небо темнело. В дверях появился какой-то коренастый мужчина, с ним женщина и Чарли – они вышли все вместе, группой, кивнули друг другу и поспешно разошлись. Еще минуту спустя вышел Дерек, он поднимался по лестнице, наматывая шарф. Вскоре за ним показалась и сама доктор Аллен, она шла, громко говоря с кем-то по телефону.
Не прошло и получаса, как коренастый вернулся. У входа он огляделся и, никого не увидев, начал спускаться по лестнице к двери. За ним подошел Чарли.
Он шагал быстро, подняв плечи.
Това подождала с минуту, потом медленно подкралась к лестнице, ведущей вниз, к лабораторной двери. Бесшумно спустилась. Носовым платком протерла запыленное окошко у входа. Бросила платок, приложила обе руки к стеклу и заглянула внутрь.
Внутри, в дальнем конце помещения, горела одна-единственная лампочка. Все было тихо. Свет лился из холодильного отсека: дверь туда была распахнута и подперта, чтобы не закрывалась. Това слегка подвинулась, чтобы лучше видеть, и тут же у нее вырвалось:
– О, господи боже мой, Чарли!
Он неподвижно сидел на полу внутри холодильного отсека, спиной к скамье.
Несоразмерно большая свиная голова, которая вновь оседлала его плечи, делала его похожим на марионетку, неуклюжую и зловещую.

Това заколотила руками в дверь.
– Чарли, – кричала она. – Я позову копов, если ты меня не впустишь!
Он не двинулся с места, зато зашевелился кто-то другой. Това вдруг поняла, что все это время рядом с ним на полу сидел другой человек, тот самый, коротышка, и что теперь он поднялся и идет к двери, шаркая ногами.
– Впустите меня немедленно, черт вас побери, – сказала она.
Он приоткрыл дверь и начал говорить что-то успокоительное, но она сразу скользнула мимо него внутрь. От его мокрого лица воняло. Това кинулась в холодную комнату, туда, где, свесив руки и безвольно опустив плечи, сидел на полу Чарли.
Шкура на свиной голове сморщилась и посинела. Ледяная плоть облепила плечи Чарли. Разрезанная щека болталась. Глаза провалились, мясо под ними обвисло.
– Сними это! – закричала она. При виде женщины, которая скорчилась в углу под головой коровы, ей стало совсем противно, и она вскрикнула еще раз.
Там, где сидел коротышка, лежала голова крокодила.
– Вы не имеете права врываться сюда вот так, запросто, – заговорил коротышка. – То, что здесь происходит, не ваше дело. Нельзя себя так вести.
Он ухватил ее за руку, когда она потянула на себя свиную голову Чарли. Она оттолкнула его.
– Или отвали, или помоги мне, – сказала она.
– Нельзя так дергать, – пояснил он. На его мокром лице вспухали болячки. Немного помешкав, он взялся за свинью. – Смотрите, – сказал он. – Вот как надо… – Он нежно пробежал пальцами по краю обрубленной шеи, просунул их в мертвый рот, и Чарли застонал. – Теперь можно.
Вместе они подняли голову и сбросили ее набок. Та шлепнулась на пол с мокрым чавкающим звуком. Това пнула ее, и голова, кувыркаясь, откатилась в сторону: внутри ее она заметила черные щупальца – они свисали с распухшего языка и извивались, ища лицо Чарли. На холоде их подергивания скоро прекратились.
Чарли мигнул, весь скользкий от покрывавшей его слизи. От его запаха ее мутило. На его подбородке виднелись следы укусов. Припухшие болячки кровоточили.
– Това, – пробормотал он. Сознание медленно возвращалось к нему. – Това.
– Чарли, – сказала она. Ей хотелось плакать. – Посмотри на себя… Что ты с собой сделал?
– Това. – Он, качаясь, вставал на ноги. – А ты что тут делаешь? – Язык у него заплетался, как у пьяного. – Это, знаешь, я должен…
– Ты серьезно, Чарли? – сказала она. Ее трясло, она задыхалась. – Только не надо мне врать. Я и так знаю, чем ты тут занят. Никакое это не лечение, ты только посмотри на себя.
– Ничего ты не знаешь, – ответил он. – Ты даже не знаешь, о чем говоришь.
– Господи, да ты сам языком еле ворочаешь. Что вы все тут делаете? Как вы вошли, ключи, что ли, украли? Или это он украл? – И она показала на человека с крокодилом. Женщина-корова не шевелилась.
Чарли вышел из холодного отсека, подошел к раковине, открыл кран. Наклонился. Он не пил, а, высунув язык и закрыв глаза, просто стоял, подставив его под воду.
– Меня сейчас стошнит, – сказала Това. Вздутия на его лице уже почти опали, но во рту их было еще много. Язык у него посерел и покрылся пятнами, точно заплесневел.
Открыв глаза и увидев лежащую на боку свиную голову, Чарли вздрогнул.

Когда Това достала телефон, Чарли шагнул к ней и выбил его из рук. И тут же уставился на нее испуганным, виноватым взглядом. Коротышка поднял аппарат и вернул ей, но он был разбит. Чарли шарил руками внутри свиной маски.
– Лучше уходи, – сказал человек-крокодил Тове.
– Вам нужна помощь, – возразила она.
– Все совсем не так, – сказал он и мягко подтолкнул ее к выходу.
– Нет, так, – настаивала она. – Я сейчас вызову полицию.
– Вызывай, – сказал он, – они приедут, и все станет совсем плохо. Хочешь натравить их на нас? Хочешь, чтобы они упекли твоего парня в кутузку? Послушай… – Он стоял рядом с ней на нижней ступеньке лестницы. Слизь на его лице высохла, превратившись в вонючую корку. – Слушай, я знаю, что мы не… Ты все равно не поймешь. Но… мы все исправим. Это в последний раз.
Конечно, она ему не поверила. Но, сколько бы она ни грозилась, отправлять Чарли в тюрьму ей все же не хотелось, к тому же теперь ей стало страшно, ведь она не знала, на что они способны. И Това позвонила Дереку.
– Не знаю как, – начала она, – но они заполучили ключи от вашей лаборатории. Неудивительно, что головы так быстро портятся, ведь они приходят и надевают их, пока вас нет. Ничего не делают, просто сидят в них, и все. – Она услышала, как он задохнулся от изумления и тихо выругался. – Это плохо?
– Нет… не знаю, – сказал он. – Вы про заражение, про эти щупальца? На вид они мерзкие, но вреда от них немного, как мы думаем. И не у всех, чьи головы оказались заражены, все идет так плохо… хотя иногда зараза вызывает привыкание. Мы приготовили препараты-заменители. Кажется, их уже давали женщине с головой гиппопотама. При нормальных условиях все происходит… э-э-э… не так долго…
– Знаете, я только и слышу: при нормальных условиях, при нормальных условиях. А условия не нормальные. И они у вас превратились в наркоманов. Наверное, мне все же лучше пойти в полицию.
– Погодите. Я должен… послушайте, я сейчас звоню доктору Аллен, и мы с ней вместе подъезжаем. Я уже еду. Она тоже должна об этом знать.
– Делайте, что считаете нужным, только побыстрее. Я не собираюсь сидеть и смотреть, как Чарли разваливается на части.
– Ладно, дайте мне один час. Я вам перезвоню.
На самом деле он позвонил ей куда быстрее и заорал на нее в трубку, сам злой и напуганный до смерти.
– Их нет! – кричал он. – Они наверняка ушли сразу после вас. Полиция уже едет, все пошло прахом. На других лечение подействовало прекрасно, а что такое с этими тремя, что с ними происходит, я не знаю. Они их забрали.
– Что забрали, головы? – переспросила Това.
– Да, головы.

Полиция побывала на квартире у Чарли, но его там не было, как не было и никаких следов того, что он заходил туда после лаборатории. Това почему-то вдруг решила, что никогда больше не услышит о том, где он и что с ним.
Полицейские спрашивали ее, может ли она пролить свет на мотивацию Чарли, на то, что происходит у него в голове. И чего от него ожидать.
– Нас заботит их безопасность, – добавил офицер.
– Меня тоже, – крикнула Това, – но я понятия не имею о том, что у него в башке творится, понятия не имею, в том-то все и дело!
Това ошиблась. Не прошло и двух дней, как она узнала, чем теперь занят Чарли. И не только он, но также Симона и Нил, все трое зараженных носителей трех животных голов: свиной, коровьей и крокодильей.
Сначала одна пара из северного пригорода Лондона сообщила, что в их саду появлялись трое обнаженных людей в масках. В поисках их следов журналисты прочесали все многолюдные города-спутники и мегаполя вокруг столицы.
Потом какой-то подросток выложил в Ютьюб кадры, снятые на мобильный телефон. Уродливая кучка мертвых, белых, как старая кость, деревьев на краю неухоженного поля. Посреди затянутой масляной пленкой лужи ржавеет брошенный комбайн. Изображение вздрагивает.
– Вон там, – говорит чей-то голос невидимому оператору. – Та-ам. Ты чё, ослеп, блин?
Вдалеке, в щетине подлеска, от дерева к дереву перебегают двое неодетых мужчин. Руками они придерживают подпрыгивающие на их плечах головы: свиную и крокодилью. Они далеко, разобрать, кто это, трудно, но Това узнает болезненную сероватую белизну тела Чарли и смуглую кожу Нила, их комичные, прерывистые движения. Оба бегут без энтузиазма, тяжело переставляя ноги, и как будто что-то изображают: сначала от кого-то прячутся, потом, наоборот, кого-то выслеживают, но из-за того, как неубедительно они это делают, они сами становятся еще заметнее. Вот они останавливаются, выпрямляют спины и оглядываются вокруг через пасти своих мясных масок. Потом падают на четвереньки и скрываются из виду. Невидимые мальчишки, авторы видео, еще немного спорят за кадром, подойти ближе или не стоит. Экран темнеет.
– Чем они заняты? – спросила Това.
– Не знаю, – ответил Дерек. Она слышала, как он сопит в трубку, напряженно соображая, что рассказать ей, а что не стоит. – У нас, конечно, есть предположения, но…
– Поделитесь со мной предположениями.
– Нет. Извините, но я не стану этого делать, потому что мы… мы просто ничего не знаем.
– Похоже, они пытаются жить на подножном корму, – сказала она.
– Мы тоже так думаем.
Полицейские спрашивали ее, не пытался ли Чарли выйти с ней на связь. Она расхохоталась.
– Да вы хотя бы видели, чем он там занят? – Звук собственного голоса ей не понравился.

Газеты окрестили беглецов Зоо-тройкой. Их снимали еще не раз – с вертолета, с борта патрульной полицейской машины, их показывали по кабельному, когда они лазали позади каких-то складов. Дрожали от холода в мелком грязном пруду рядом с парующим полем. Пробирались краем площадки для регби в вечерних сумерках. Ночной сторож видел Чарли через изгородь, когда тот воровал яйца у декоративной курицы и разбивал их через свиную пасть себе в рот.
Симона стояла в мусорной куче у границы какого-то кооператива и смотрела прямо в объектив камеры слежения. Коровья голова на ней догнивала, постепенно переходя в жидкое состояние. Кончики рогов тянулись друг к другу поверх провалившейся макушки, точно хотели встретиться. Шкура почернела, с нее сыпались черви. Симона повернулась и зашаркала к гравийному карьеру.
– Но здесь же не Дикий Запад, провал его возьми, – возмущалась Това. – Речь идет об эстуарии в Эссексе. Почему же их никто не может найти?
– Вы даже не представляете, до чего трудно иногда бывает найти человека, который не хочет быть найденным, – отвечала ей офицер по связям. Это была молодая женщина по фамилии Делингпол, чуть старше самой Товы.
– Но Чарли же просто админ…
– Уже нет, в том-то и дело, что уже нет. – Това не знала, что на это ответить. – Видите ли, Това… Нам кажется, мы знаем, где они сейчас. Вы нам поможете?
– Что вы хотите, чтобы я сделала?
– Вы самый близкий друг Чарли. Вы последний человек – кроме тех двоих, если их еще можно считать людьми, – с которым он разговаривал.
– Господи, – ахнула Това. – Вы собираетесь просить меня пойти к нему туда?

Сквозь опоясывающие Лондон скучные пригороды и промзоны Делингпол вывезла Тову туда, где между акрами порыжелых полей попадались еще отдельные клочки нераспаханной земли. Там их уже ждали полицейские машины и «Скорая». В ней Това заметила Дерека и доктора Аллен. Она помахала им рукой, Дерек помахал ей в ответ.
Склон, поросший щавелем и крапивой, на нем амбар с дырой в стене, накренившийся в темноте. В дыре – стул. Вокруг расставляли оборудование, бормотали что-то в рации полицейские в пуленепробиваемых жилетах. Приближаясь, Това слышала, как они один за другим докладывали о ее приезде.
– Там? – спросила она.
Она села и задрожала, кутаясь в пальто, пока вокруг суетились офицеры, подключая провода к микрофону перед ней. Холодный ветер пах резиновыми шинами.
– Значит, они там? – повторила она, кивая на заросли кустов и деревьев в ложбине между холмами. Тут же, точно в ответ на ее вопрос, вспыхнул прожектор, и зелень засияла под его лучами.
– Выключите эту штуку, – гаркнул кто-то, и прожектор погас.
Старший офицер присел перед Товой на корточки.
– Вас проинструктировали? – спросил он. – Вы знаете, что делать?
Това кивнула, и он тут же отошел.
– Волнуетесь? – спросила ее Делингпол.
– А надо? – удивилась Това.
– Да нет. Отдыхайте пока. – Делингпол потрепала ее по плечу и отошла куда-то назад. – Уберите свет, – услышала Това ее голос. – Мы готовы.
Полицейские один за другим исчезали из виду. Выключали свои фонарики и рации. Оставшись одна, Това следила за тем, как вступает в свои права вечер, и полоса зелени превращается в сгусток черноты на фоне серых сумерек. Вдалеке виднелся какой-то свет – город, наверное, решила Това. Минуты шли, а дикий клочок земли перед ней оставался все таким же темным.
Она сидела одна.
– Чарли, – заговорила она. И откинулась на спинку стула, вздрогнув от звука собственного голоса, который гулко, как из бочки, покатился из динамиков в ночь, обдавая деревья треском статического электричества. – Чарли. Ты там, наверное, голодаешь, тебе холодно, и вообще, дружок мой, ты наверняка уже простыл, как пес.
А что, если он придет?
Това услышала, как хлопают крыльями летучие мыши, и с удовольствием произнесла про себя слово «пипистрелла». Она знала, что полиция и врачи где-то рядом, хотя казалось, что она совсем одна, и ей не было страшно. Ветер раскачивал кроны деревьев. Ничего не было видно.
– Чарли, – начала она снова.
Небо затянуло облаками, и луна, или месяц, силилась прорваться сквозь их завесу. Глаза Товы привыкли к полумраку. И уловили какое-то движение.
От темной полосы деревьев отделился человек.
Судя по очертаниям фигуры, это был мужчина, худой как жердь. Он приближался какой-то дергающейся походкой, на каждом шагу его колени подгибались, его то и дело заносило под тяжестью чего-то большого на голове.
У Товы сильно забилось сердце.
Мужчина припустил вверх по склону рысцой. Он спотыкался, но каждый раз удерживал равновесие. С того, что было у него на голове, сыпались какие-то клочья. Он приближался, а Това изо всех сил старалась не вжиматься в стул.
Громко щелкнув, зажглись прожекторы, и свет затопил кусты и траву. Мужчина застыл. Потом затрепыхался, пригвожденный к земле лучами, как вздернутая на булавку бабочка. В круг света вступили полицейские.
– Все хорошо, парень, – кричали одни, – иди сюда, Чарли, – другие.
– Он не Чарли, – взвизгнула Това.
Это был другой мужчина, Нил. Он был совсем голый и сильно похудел с их последней встречи. Его кожу покрывали рубцы. Он опустился было на корточки, но, помешкав, снова поднялся.
Това не могла оторвать взгляд от его головы.
Это был уже никакой не крокодил, и вообще не животное. Бесформенное нечто, кусок гнилого, червивого черного теста. Его ошметки кое-где прилипли к телу. Холодное сияние прожекторов позволяло разглядеть на нем местами остатки чешуи. Длинное крокодилье рыло давно разложилось и отпало – Това живо представила себе, как оно пару дней болталось у него впереди: не то хобот, не то хвост, и как потом шлепнулось на землю на парковке у какой-нибудь крошечной почты.
Она встала. Пошла к нему. Нил стоял неподвижно, пока она и следом за ней офицеры приближались к нему. Това услышала, как один из них рыгнул. Другой крикнул:
– Хазмат!
Она тоже чувствовала его запах. Вернее, умопомрачительную вонь. Видела червей, которые ползали по его плечам. Похоже, это были уже не те тонкие щупальца, как вначале, а жирные трупные черви. Ей даже показалось, будто она слышит, как лопаются, удлиняясь и растягиваясь под их напором, мышечные волокна из тех, что еще облепляли его голову. Полицейские окружили Нила, а тот стоял и растерянно озирался. К нему подошли другие офицеры, в желтых защитных комбинезонах, очках и хирургических масках.
– Вот и славно, Нил, – заговорил один из подошедших через маску. Това узнала голос Аллен. – Сейчас мы тебе поможем.

Он не сопротивлялся, пока с его головы и лица соскребали гниль и обирали червей. Все фрагменты, до последнего кусочка плесени, были тщательно собраны и уложены в специальные контейнеры. После Дерек тщательно вытер ему покрытое слизью лицо салфеткой, пропитанной каким-то вяжущим антибактериальным средством.
– Вот и все, парень, – приговаривал он. – Вот и все.
Снова стали различимы черты Нила. Его глаза были расширены, рот приоткрыт. Как у маленького мальчика.
– А можно… у вас есть что-нибудь поесть? – спросил он.
– Ну, вот и все, парень, – повторил Дерек.
– Я устал, это было так… Мне пришлось вернуться. – Нил раз за разом тыкал пальцем в остатки разложившейся плоти, которую носил еще недавно. – Я не хотел больше там оставаться, – добавил он.
– Вот и все. Теперь с тобой все будет в порядке.

Нил изголодался и устал, его тело покрывали шрамы, оставленные колючей проволокой и шипами живых изгородей, в которых он прятался и через которые пролезал много дней подряд. Еще он подхватил инфекцию, и его слегка лихорадило, но в остальном, по словам Дерека, он был вполне здоров. Даже на удивление.
– Он говорит, что ничего не помнит. Честно говоря, я ему верю. Так, отдельные фрагменты, вроде ночевки в старом гараже. По какой-то причине ему запомнилось именно это.
– А что с другими? – спросила Това.
– Он не знает.
– Но они же были вроде как стая.
– Да. Но когда его голова сгнила, он отбился от них.
– У него ломка?
– Нет. Мне кажется, когда голова на нем разложилась и отпала, вместе с ней отпала и зависимость.
Полицейские не стали просить Тову попробовать снова.
Через два дня после того, как в Эссексе вышел из леса Нил, в здание пригородной радиостанции вошла голая Симона с кровоточащим собачьим укусом на ноге. Ее лицо было измазано зловонной жижей, но коровья голова полностью сгнила и отвалилась. Женщина сказала секретарше, что настало время возвращаться домой.
Нетерпение и надежда овладели Товой, когда управляющий одного мясного магазина нашел у своего разгрузочного входа гниющую свиную голову. Правда, никаких щупальцев внутри не было, но это ничего не значило, ведь их явления и прежде были непредсказуемы и мимолетны, и они исчезали, не оставляя по себе ни следов, ни напоминаний. Но оказалось, что мясо разложилось недостаточно и не могло принадлежать той голове, которую носил Чарли. Более того, вскоре владельцы магазина получили письмо с угрозами, из которого стало ясно, что голову подбросили исламофобы, желавшие запугать хозяев.
Това продолжала надеяться, даже когда вертолет береговой охраны заснял, как обнаженный человек карабкается по утесам на восточном побережье. Запись длилась всего две секунды, в течение которых вертолет заложил такой крутой поворот, что разглядеть, куда направляется этот человек – вверх или вниз – и есть ли у него что-нибудь на голове, было невозможно.

Нил и Симона вместе выступили в одном ток-шоу. Нил был скован и, похоже, обижался на каждый вопрос.
– Полагаю, что у любого из присутствующих вертится на языке один вопрос, – говорила ведущая, – причем без всякого намерения оскорбить… – Она сделала паузу, в аудитории нервно захихикали. – Именно так, без всякого намерения! Так что нечего хихикать, заткнитесь! Нас всех интересует одно: о чем вы думали? – Не дав аудитории разразиться смехом, она продолжила: – В буквальном смысле. Как уже говорил сегодня доктор Боб, в ситуациях, подобных этой, люди зачастую… в общем, они могут даже не знать, о чем они думали. Мы все видели отснятые кадры с вами. А вы сами что-нибудь помните о том времени?
– Вы знаете, это очень странно, – заговорила Симона.
Това выключила телевизор.

Два дня спустя она пошла к Симоне домой.
– Вы меня не знаете, – сказала она. – Я подружка Чарли. Мистера Свина.
– Как вы узнали мой адрес? – спросила Симона. Она была элегантно одета во все черное.
– Избирательские списки. – Това лгала: адрес ей дал Дерек. – Я та, на чей голос вышел из леса Нил. Можно мне войти?
Симона приготовила кофе в дорогой кофейной машине.
– Вы не знаете, где сейчас Чарли, – начала Това. Она не позволила себе, чтобы это прозвучало как вопрос.
– Нет, не знаю. Вы мне верите?
– Верю. Как это было?
– Что – это? Носить голову?
– Нет. Быть в бегах. Для вас троих. Я знаю, вы говорите: «Ничего не помню», но ведь должно же было остаться хоть что-нибудь. Иначе о чем вам писать?
– Так вы слышали о книге?
– Конечно, а кто не слышал? Послушайте. – Това подалась к ней через стол. – Я знаю, то, что с вами случилось, было… Короче, врагу не пожелаешь, понятно.
Она еще раз представила себе гниль, облепляющую лицо, червей, лезущих в глаза и в рот.
– Я знаю, что вы не помните, где вы были, когда, что там делали и все такое. Послушайте… мне даже все равно, если это не так, поверьте. Нет, серьезно, это ваше право. Но я хочу спросить… Понимаете, я знаю Чарли, помню, каким он становился, когда надевал ту штуку, я видела, как он бегал с ней по кустам, и я сразу поняла, что ничего еще не кончено, есть что-то впереди. – Она говорила все быстрее и быстрее. – И теперь, когда я вижу Нила…
– О, Нил, бедняжка, – вставила Симона.
– Вот именно. Бедняжка. Ему грустно, правда? Знаете, что было, когда он вышел из леса? – Симона уставилась на нее. – Я же его первой увидела, я вам говорила. Я хорошо помню его лицо. Он как будто потерял что-то. – Това посмотрела на Симону в упор. – Что вы искали?
Симона отошла к кухонному окну и ничего не ответила.
– Вы это нашли? – продолжала Това. – Или это не вы искали, а голова? Послушайте, я ведь не мораль пришла вам читать, клянусь. Я просто хочу понять, что случилось с Чарли.
Симона повернулась к ней и встретила ее взгляд.
– Он умер, вы так не считаете?
Това смотрела на нее в упор.
– Так считает полиция.
Переохлаждение, болезнь, несчастный случай: нагое человеческое тело уязвимо. Плоть свиньи и плоть человека соединились там, где его настигла гибель.
– Но вы не верите? – спросила Симона.
– Не знаю.
С минуту обе молчали.
– Вам ведь тоже чего-то как будто не хватает, верно? – спросила Това.
Симона пожала плечами.
– Не знаю, – ответила она. – Разве можно скучать по тому, чего не встретил?
– Конечно можно, – сказала Това.
Симона подавила смешок.
– Ну, ладно. Я помню… – И она задвигала пальцами так, словно ловила что-то в воздухе, раз и еще раз. Потом выглянула в сад. – Помню, у меня все время было такое чувство, как будто я вот-вот поймаю, настигну. Вот-вот. Но я не поймала. – Она пожала плечами. – И Нил не поймал, точно.
– Хотите сказать, что Чарли поймал?
– Ничего я не хочу сказать.
– Нет, серьезно, – произнесла Това. – Я ведь немногого прошу…
– Вы даже не знаете, чего вы просите, так откуда вам знать, много это или мало, – неожиданно громко перебила ее Симона. – Я не знаю, что случилось с Чарли, я не знаю, нашел он то, что искал, или не нашел, я не знаю, что это было, и я не знаю, где он сейчас. Ясно? Я ответила на все ваши вопросы?
Това взялась за сумочку.
– Я напрасно трачу ваше время, а вы – мое, – сказала она. – Простите, что побеспокоила.
– О, бога ради, – ответила Симона. – Не будьте таким ребенком. – Они посмотрели друг на друга. – Знаете, – начала Симона осторожно. Поджала губы, подумала и, видимо, приняла какое-то решение. Потом склонила голову набок, как будто звала за собой Тову. – Пойдемте, я вам кое-что покажу.

В ее саду слева от лужайки была высокая приподнятая клумба, с которой свисали потоптанные цветы. Кусты вокруг были поломаны.
– Я здесь не прибиралась, – сказала Симона. – Впрочем, это и так видно. – Она показала рукой на грязь. – А вы стали бы тут прибирать?
Камни, служившие когда-то клумбе бордюром, были разбросаны. Керамический вазон разбит. В грязи под их ногами и в кустах, где земля была взрыта так, что из нее торчали корни, виднелись следы. Земля была сырая, так что они почти везде смазались, но Това смогла разобрать достаточно. Отпечатки когтистых лап хищника пересекались со следами раздвоенных копыт.

– Следы не коровьи, – сказала Симона. – И все же мне кажется, что это я.
Това присела и легко погрузила пальцы сначала в отметины от когтей рептилии, потом в бороздки от свиных копыт.
– Эй, – воскликнула Симона, – осторожнее, не сотрите.
– Когти, – выговорила наконец Това. – Когти, а не коровьи копыта.
– Знаю, – сказала Симона. – Может быть, Нил вернулся не весь. И может быть, он не такой рохля, каким кажется. – Това молчала. – Это уже во второй раз. Первый – два дня назад.
– У меня нет сада, – произнесла Това. – Ящика с землей на подоконнике, и того нет.
Симона едва заметно кивнула. Ветер расталкивал листья в стороны так, словно под ними копошилось что-то живое, из соседнего садика доносился чей-то смех. Следы опоясывали весь сад, и Тове вдруг захотелось опуститься на четвереньки и, по-детски ставя руки и ноги в чужие отпечатки, пройти по ним кругом.
– Если ко мне кто-нибудь и придет, – продолжила она, – то следов не останется. Может быть, кто-нибудь уже приходил. А я так и не узнаю.
– Возможно, – сказала Симона. – Тогда понятно. В смысле, почему они здесь. А не у вас.
Това уставилась на нее.
– Да пошла ты, – сказала она.
Немного погодя Симона ответила:
– Думаю, вам пора. – Ее голос прозвучал неестественно спокойно.

Това не умела водить. Она прикидывала, во сколько ей станет нанять машину, чтобы та увезла ее к ветхому сараю на склоне холма.
Она уже сердито шагала прочь, когда из парадной двери высунулась Симона.
– Вы хотя бы знаете, за что вы на меня злитесь? – крикнула она.
– Не волнуйтесь, – ответила Това. Ее голова была занята: она прикидывала, что ей взять с собой и сколько понадобится времени, чтобы добраться туда, куда она задумала. – Я что-нибудь придумаю.

Пыльная шляпа

Мне надо поговорить с тобой о человеке, которого мы видели, ну, о том, в пыльной шляпе. Я знаю, ты его помнишь.
Погоди-ка. Наверняка у тебя сотня вопросов вертится сейчас на языке, и первый из них: «Где ты пропадал?» Сейчас расскажу, но сначала о человеке в пыльной шляпе.
Я опаздывал на конференцию. Сперва пришлось задержаться дома, где вызванный мной строитель щурился на щели в наружной стене и на потолке моей кухни – эти щели там уже давно, с тех самых пор, как я въехал, но в последний год они начали расти, и вместе с ними росло мое беспокойство. Потом надо было ехать через весь город, причем движение было медленным до отвращения, так что конференция уже началась, когда я вошел в зал и, безуспешно стараясь не привлекать к себе внимания, стал тихонько пробираться туда, где ты заняла для меня место. Извиняясь, я шепотом объяснил тебе, что причина моего опоздания – осевшая стена в моем доме. Ты отвечала насмешливо, sotto voce  обозвав меня буржуазным домовладельцем. Я сказал тебе: «Тише», желая послушать.
Но из-за того человека в шляпе мы так и не смогли сосредоточиться. Он сидел прямо напротив нас, и, когда ему передали микрофон и он заговорил, ты наклонилась ко мне и жестом показала на его шляпу: смотри, мол, какая пыльная. Я посмотрел, и мне стало до того смешно, что я не сдержался и захихикал, как последний идиот, а ты раскололась, уже глядя на меня, так что нам обоим пришлось опустить глаза и сделать вид, будто мы старательно записываем. Хотя вряд ли нам кто-нибудь поверил.
Это была широкополая темно-зеленая фетровая шляпа из тех, какие показывают в кино у ковбоев или авантюристов. Будь она даже новая и чистая, на конференции социалистической партии, проходящей в арендованном университетском зале в южном Лондоне, она все равно выглядела бы как минимум странно: что уж говорить о том состоянии, в котором она была сейчас. Нет, сама по себе шляпа была вполне приятная – старая, потертая, видно, что любимая. Но пыль покрывала ее чуть не на целый вершок.
– Она потому так запылилась, что он не может снять ее с головы, чтобы почистить, – прошептала ты. – А все из-за его жены – она узнала, что он заразил ее хламидиозом, и намазала поля изнутри суперклеем.
– Нет, она потому такая пыльная, что он прибыл сюда прямо из оловянных шахт Корнуолла, – прошептал я. – В чем вылез из забоя, в том и явился, только запылился.
И я изобразил, как он общелкивает с полей шляпы пыль и перегибается вдвое от приступа кашля.
Владелец шляпы между тем заговорил о глубинных движущих силах египетской революции на площади Тахрир. Я стал слушать. Отклоняясь от прямого пути, он углубился сначала в историю региона, потом приплел зачем-то Украину, оттуда перескочил к суровым реалиям лондонской жизни и снова пошел петлять по закоулкам еще более давних историй классовой борьбы. Поразительно несхожий материал сплетался у него в поразительный узор.
Я тихо сказал:
– Шляпа у него потому такая пыльная, что он сорок лет сиднем сидел на одном месте.
Хозяин шляпы обратился к собравшимся:
– То, что вы увидите, когда посмотрите, будет зависеть от того, какой глаз вы откроете. – Он все время так формулировал. Еще через минуту он сказал: – Марат знал, и стекла в его окнах тоже знали.
Я моргнул и вспомнил Ганзеля и Гретель. Следить за его мыслью, сказал я тогда, это все равно что следовать по тропе из крошек, разбросанных безумцем. Ты ответила, что по твоему скромному мнению, тропинки из крошек оставляют большей частью нормальные люди.
На вид ему было уже лет под восемьдесят, он был низкорослый, худой, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Седые кудри вскипали под грязными полями шляпы. Микрофон, в который он бормотал, в его костлявых руках выглядел громадным. Его мало кто слушал.
А мы сидели за ним и глазели на пыльные барханы на полях его шляпы.

Это была инаугурационная конференция для тех, кого мы считали мейнстрим-оппозицией, только что отколовшейся от более крупной организации, нашей, с позволения сказать, матёры, откуда мы – то есть «Левая фракция», известная также под рядом других громких имен, которые мы себе присвоили, – вырвались несколькими месяцами раньше. Отношения между первой и второй волнами добровольных изгнанников были не безмятежны, что, конечно же, не могло не радовать тех, кто еще недавно обучал нас партийной дисциплине, но, как бы мы ни старались избежать раскола и сколько бы ни сетовали потом, случившееся было неизбежно.
Надо признать, что и внутри каждой отдельно взятой волны дела шли тоже не блестяще. Это было как раз после того, как мы с тобой и еще пара друзей вышли из группы, нашими же усилиями и созданной. И вышли, разумеется, не без скандала.
Мы были раздавлены, буквально уничтожены. Мы встретились, пока еще были по одну сторону баррикад в той жуткой схватке с бывшими товарищами, когда наша группа уже начала поливать нас грязью в публикациях с одной стороны, а те, у кого мы переняли свои политические взгляды, на основе которых теперь им же и противостояли – вот и говори после этого, что эдипова комплекса не бывает, – ели нас поедом с другой. Было такое чувство, будто на всем свете не осталось никого, кто не хотел бы влезть в эту драку и участвовать в ней за нас или против нас, преследуя при этом какие-то свои цели.
Иные заседания этой конференции полностью вышибали из нас дух, как мы и боялись. Другие, наоборот, добавляли бодрости. У меня даже получилось воспользоваться моментом и возобновить кое-какие старые связи, оборванные еще со времен раскола. Мы снова встретили тех, кого были рады видеть, с кем хорошо было бы навести мосты. Те, кто помоложе и понаивнее, даже пытались заполучить нас в свои ряды, что, конечно, было очень мило с их стороны, хотя и не совсем убедительно.
На нас не произвел никакого впечатления и нисколько не удивил слух о том, что кое-кто из устроителей конференции собрался посетить ежегодную политическую тусовку на матёре.
– Можно подумать, эта их идиотская «корректность», из которой они сделали себе форменный фетиш, когда-то к чему-то приводила, – сказала ты. – Тупицы – не могут ни разозлиться вовремя, ни послать. Пусть идут, тем склеротикам это как раз на руку.
Но даже если бы наших недавних товарищей не за что было упрекнуть с точки зрения этики – а ведь, учитывая недавние события, это было совершенно не так, – то с точки зрения стратегии это все равно был чистый провал. И нам, кучке отщепенцев, чтобы сохранить свое право на существование в политике, нужно было как-то отличиться.
Честно говоря, я вполне ожидал увидеть кое-кого из самых хитромудрых лоялистов с матёры и на этой конференции, но заметил лишь одного, продающего с лотка книжки. Он как раз говорил что-то высокоумное человеку в пыльной шляпе, пока я просматривал новости по телефону.
Сообщали, что повсюду появляются какие-то провалы. Я видел изображения коллапсов на дорогах, где тысячи и тысячи авто стояли в многокилометровых пробках, пытаясь объехать то место, где дорога вдруг ушла в пустоту. Зияния открывались в цементных путепроводах мегаполисов по всему миру.
Ты ведь тоже помнишь. Дело было как раз во время ланча, когда ты, я, а с нами еще А. и С. вышли из здания, чтобы ты могла покурить, сидя на травке газона. Я пустился в воспоминания о тех временах, когда только вступил в партию и ходил заводить знакомства с другими активистами прямо у них дома, даже пытался «дискутировать» с ними – после известных событий никто из нас уже не мог произносить это слово, не показывая пальцами в воздухе кавычки, – где-нибудь на пороге или на крылечке. Ты стала дразнить меня, говоря, что не можешь поверить в такую мою активность.
Мы как раз вполне дружелюбно обсуждали достоинства и недостатки кое-кого из новых лидеров групп, когда А. вдруг пихнул меня в бок, и глаза у него стали прямо квадратные. Посмотрев туда же, куда и он, я увидел, что по дорожке между газонами шествует, опрометчиво облачившись в кожаный пиджак, дородный мужчина средних лет, так глубоко погруженный в свои мысли, что никого вокруг не замечает.
Это был тот, кого мы называли Историком, – интеллектуал высочайшей пробы, на которого мы в своей прежней политической ипостаси нарадоваться не могли. Он возглавлял партию столько, сколько мы себя помнили, и даже, как выражается А., недавний раскардаш не сдвинул его с места.
Кое-кто из бунтарей пустился по его поводу в скучные рассуждения вроде: «На самом деле он зол, как черт, ему вовсе не нравится то, что случилось, он хочет все изменить». Если так, то это еще вопрос – к добру или к худу, Историк считался среди нас самым ловким и беспощадным полемистом. Человек с таким острым языком и широкой эрудицией, как он, должен, казалось бы, стыдиться той недостойной критики, с которой он обрушился на внутреннюю оппозицию – и в упадочничестве их обвинял, и в деградации, – субъективная чушь, не имеющая никакого отношения к делу, но он, похоже, не знает, что такое стыд. Хотя, возможно, я ошибаюсь, и он каждую ночь долго плачет, уткнувшись в подушку, прежде чем заснуть.
Короче, мы были так потрясены, увидев его там, что у нас даже сердца заколотились как бешеные от хлынувшего в кровь адреналина. Лично я в последний раз встречался с ним как раз по поводу наших баталий об отделении и даже удостоился чести получить от него индивидуальную словесную взбучку.
– Святое дерьмище, – прошептал А. – Это надо же, идет себе как ни в чем не бывало, во наглость-то…
Признаюсь, при виде его я тоже испытал род восхищения, смешанного с ужасом, – прийти сюда незваным, нежданным, просто так сесть и слушать, как все перешептываются у тебя за спиной, ловить на себе косые взгляды, рисковать тем, что организаторы могут попросить тебя выйти – хотя я знал, что ничего такого они не сделают, – это надо иметь смелость.
В общем, мы сидели и глазели на него. А он на нас даже не взглянул. Свернув с тропы, он направился к флигелю, где ему открыла дверь высокая, бледная женщина, которую я сразу узнал, – злоязычная наемная писака, из тех, кто не стесняется для достижения своей цели пускать в ход самые банальные средства.
На пороге Историк замешкался. В воздухе что-то просвистело – это стая голубей пролетела над самой землей и опустилась на газон. Историк смотрел через стеклянную переднюю стенку зала в фойе, туда, где отчаялся вызвать человека в шляпе на разговор лоялист, торгующий книгами. Историк вошел внутрь. Старик в шляпе тоже повернул голову. Должно быть, его отвлекли птицы.
– Они здесь по другому поводу, – сказал кто-то из организаторов. Я подошел к двери на цыпочках, ступая с преувеличенной осторожностью, как жокей, и потянул на себя отксерокопированную бумажку, на которой значилось: ЛЕВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ – ВСТРЕЧА ПО ГРЕЦИИ: КОМНАТА 2Е.
– Общеевропейская встреча, – сказал он. – Только руководители партий. Ты можешь представить, что они и мы арендовали это место в один и тот же день?
Я мог. Подходящих мест для таких событий не то чтобы уж пруд пруди.
Мы пофантазировали на тему, что каждый из нас сказал бы Историку, столкнись мы с ним в туалете. Все посмеялись, но несколько натужно, не то что пару минут спустя, когда мы с тобой, вернувшись в зал, снова увидели пыльную шляпу.

Последнее заседание было посвящено стратегии и «конъюнктуре» – «нынешним» левым. Выступающие варьировались от традиционных шапкозакидателей до аналитиков-пессимистов, которых я нашел более убедительными – они хотя бы отдавали себе отчет в том, что говорят. В зале собралось человек сто. Мы знали, что организаторы будут разочарованы, и с интересом ждали, признаются они в этом публично или нет.
Мы знали – или узнавали в лицо – почти всех. Кроме того человека в пыльной шляпе – его никто из нас никогда раньше не видел.
Он снова взял микрофон. Было видно, что многие решили: он – один из тех безобидных эксцентриков, которые кучкуются вокруг крайних левых. Те, кто еще слушал выступления, ждали, что он проговорится и чем-нибудь выдаст свою политическую принадлежность, но он не прибегал к стилистическим приемам ортодоксов, не нес защитную околесицу, как центристы, не глумился гнусаво, как спарт. На мероприятия вроде этого я хожу уже много лет и повидал их столько, что и вспоминать тошно, но никогда еще не слышал, чтобы кто-то говорил, как тот тип.
Об этих вещах мы, возможно, еще узнаем, говорил он. Неолиберализм – вульгарное времяпрепровождение, но, заметил он, сама вульгарность – это приводное колесо, и как мы будем его использовать – пристроим к делу на водяной мельнице, будем поливать его кислым гуано или забьем в него каменный клин?
Конечно, я был в восторге, слушая его, а как же иначе?
Председатель начал приставать к нему со своим «Закругляйтесь» и «Ваши три минуты истекли». Мне хотелось вступиться за него, крикнуть, пусть говорит, сколько хочет, ведь он хотя бы не сыпал избитыми клише и не бубнил монотонно на привычном наречии.
Но тут с его уст сорвалось что-то вроде: «Как же мы уцелели в бостонской сладкой ловушке? Ведь нам говорили, что это наша  сторона, там были фальшивые флаги».
Кто-то захихикал. Я оглянулся по сторонам и подумал: «Я что, один это слышу?»
Капитал – это стеклянная пика, которая пронизывает собой все, продолжал он, это аккумулирующий ритм, которому можно найти антифазу, создать помеху.
В аудитории замычали, а я едва не заорал: «Вы что, спятили? Да послушайте же его! Это же потрясающе!» Но все его слова встречали такое же нетерпеливое презрение, и он, завершив речь в полном одиночестве, передал микрофон распорядителю и с достоинством вернулся на свое место.

Я был активистом еще до того, как появилась на свет ты и твои сверстники. В худшие времена я твердил тебе, что работать с молодежью, которая всегда составляет основу любой оппозиции, дорогого стоит. И понимаю, почему ты так скептически принимала мои слова, в особенности зная, чем все кончилось. Тебя тошнило от сентиментальности, морализма, а также от интриг и злобы, которые всегда приходят с ними. Но я продолжаю стоять на своем. Я знаю, что не открою Америку, если скажу, что лучшие идеи всегда рождаются в коллективе, но в тот раз я впервые в жизни пускался на мозговой штурм с группой людей, большинство из которых были намного моложе меня самого. Совершенно особенное чувство, и я ценю его.
– Может, тебе и со стариками было бы также интересно, – сказала ты тогда.
– Со стариками все было бы по-другому, – заметил я, – но, возможно, тоже по-своему интересно.
На самом первом собрании социалистов, которое мне довелось посетить – а это было много лет назад, – я, помню, вышел между заседаниями из зала и стал свидетелем разговора двух людей: человека со Шри-Ланки в серой кепке и бесформенном пиджаке, на вид лет семидесяти с лишком, и девицы в готском прикиде, которой явно едва перевалило за двадцать. На ней все было, как у них принято. И вот стоит она, значит, прижимает к своей черной униформе какие-то газетки, которые продает, и говорит ему что-то. А он стоит и слушает. И так внимательно слушает, а потом тоже начинает говорить. Короче, это была игра не в одни ворота – они оба слушали друг друга, а не только говорили.
Я даже не сразу понял, в чем дело, до меня только через пару минут дошло. Но ведь дошло же, и это уже большое дело. Их разговор заключал в себе лучшее, что есть во всех нас. Их разговор сделал меня поборником традиции, которая в конце концов его и предала.
Да, мы наглы, но даже когда мы посылаем к чертям отдельные суждения вместе с теми, кто их высказывает, – а мы на это способны, видит Бог, – мы не пренебрегаем принципами, на которых суждения должны основываться, а возраст никогда не был одним из них. После того ужасного года, после первой драки, которую мы, разумеется, проиграли; после второй, в которой нам, увы, пришлось драться со своими союзниками по первой; после мучительно долгого ожидания, когда мы чуть не откусили себе языки, до того нам хотелось рявкнуть медлительным отщепенцам: «Да пошевеливайтесь вы уже, черт вас возьми!»; после того, как мы встали с ними бок о бок, несмотря на презрение к нам консерваторов их лагеря; после нашего восторга, когда они наконец ушли, и нашего зверского разочарования в них, когда они немедленно пустились в махинации; короче, когда после всего мы все же пришли на их конференцию, чтобы, несмотря ни на что, попытаться все же воскресить хотя бы призрак надежды, нам ли было демонстрировать отсутствие уважения и тупость, смеясь над этим человеком из-за его старости. Нет, мы смеялись над ним лишь потому, что у него была очень пыльная шляпа.

– Черт, – сказала ты решительно. – Это просто невозможно пропустить.
Твой палец уткнулся куда-то в нижнюю часть программы. Вечернее мероприятие называлось просто – «Вечернее мероприятие».
Вечером мы все же приперлись в указанный паб, и – что бы вы думали? – оказалось, что именно в тот вечер там устраивали ностальгическую вечеринку ой! – музыки из конца семидесятых. Вот только играли ее не просто слишком громко, но еще и чересчур складно для банды красных, которые в последний раз слышали этот ритмический рев под топот шнурованных ботинок мальчиков-неонаци.
– Н-да, – сказал я нашим любезным хозяевам, – эти и на фабрике по производству консервированных бобов бзднуть не смогут.
Ты пошла танцевать со своими дружками, а я поплелся назад к университету, поужинать с Т., который читает сейчас лекции на медийном факультете и не принадлежит ни к одной партии, хотя и сочувствует левым.
Это и была наша с тобой последняя встреча. С тех пор ни А., ни С. и вообще никто ничего обо мне не слышал, причем довольно долго. Мне очень жаль. Я знаю, ты за меня испугалась. Я долго ломал голову, что же тебе сказать. И наконец решил рассказать все.
Правда, у меня есть опасение, что, дойдя до конца моего рассказа, ты пожалеешь о том, что я его начал.

Было еще тепло, хотя уже темнело. Мне было неспокойно, сам не знаю почему. Я присел на траву и, отгоняя от себя предчувствие беды, которое отчего-то вызывали у меня размышления о трескающихся стенах моего дома, стал прикидывать, во что мне может обойтись попытка подлатать мое жилье.
Эти мысли навели меня на другие – об индустриальных катастрофах. Тот старик в шляпе ляпнул что-то такое, отчего я сразу про них подумал. Я стал подбирать относящиеся к делу ключевые слова. Составил в уме целый список подобных происшествий. Пораскинул умом над собственной тревогой, которая, непонятно почему, меня снедала, а потом стал думать о ненависти.
В лекционном зале еще были люди, одни продолжали болтать, заглядывая в выданные им распечатки, другие потихоньку расходились. Выйдя на улицу, они закуривали, а мимо них шли студенты из библиотеки в компьютерную лабораторию. Поднимался ветер.
Т. прислал СМС, извинился, сказал, что застрял на собрании и не сможет встретиться. Я совсем не удивился.
Я как бы наблюдал за собой со стороны. Тянул время, читая одну короткую главку за другой. Наконец я понял, что высматриваю того человека в шляпе. И я его нашел.
Он опять стоял у прилавка с книгами, а последние солнечные лучи падали на него через окно, освещая его поношенную одежду и старую пыльную шляпу. Широко раскрыв глаза, он наблюдал за людьми, которые беседовали вокруг. В их движениях была какая-то отдельность. Он, как зачарованный, поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, но привлекали его не потоки слов. Он был похож на персонажа в фильме, который движется с другой скоростью, чем все вокруг него.
Он взял книгу, стал ее просматривать. Положил назад, взял другую. Я видел, что он держит ее вверх ногами. Когда продавец книг закончил торговлю и убрал книги с прилавка, старик в пыльной шляпе отошел и встал под лестницей, где ждал до тех пор, пока из зала не ушли все, кроме уборщиков.
Было уже совсем темно, когда он наконец тоже вышел. Кроме меня на газоне уже не осталось ни одного человека, и я был в тени, он меня не видел. Я тихо встал и пошел за ним.
Оказалось, что он направляется не к выходу. Его привлекала та же дверь, в которую днем вошел Историк. Вместо сорванного мной объявления уже висело другое: ОБСУЖДЕНИЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ СИТУАЦИИ В ГРЕЦИИ, ВТОРОЙ ЭТАЖ, – прочитал я. СЮДА. И стрелка.
Увидев ее, старик припустил, как молодой, хотя до этого едва волочил ноги. Кроме нас с ним, в коридоре никого больше не было. Я по-прежнему держался позади, а он, миновав комнаты для семинарских занятий, вышел на лестницу. Следуя таким же указателям, как на входе, я поднялся на второй этаж. Там я увидел его через стекло в двери пожарной лестницы.
Я ожидал, что дверь бесшумно распахнется от одного толчка, но она, даром что пожарная, оказалась заперта и вся содрогнулась, когда я налетел на нее со всего размаха, не ожидая отпора. Старик в шляпе наверняка это слышал, но даже не обернулся. Я задал себе вопрос: а что, если это он ее запер? Через стекло я наблюдал его удаляющуюся спину.
Его ноги как будто совсем не двигались. Шажки были такими крошечными, что, казалось, его просто проталкивает вперед вибрирующий воздух. Он тоже шел по указателям.
Двери были пронумерованы. 2Л, 2К, 2И. Старикашка проковылял мимо 2Ж.
В первом объявлении было сказано 2Е. Значит, она где-то рядом. Точнее, эта аудитория с тяжелой облупившейся дверью, такой же, как все остальные, погруженная в темноту, которая показалась мне зловещей, уже должна была оказаться у него за спиной.
В мире могли существовать сотни и сотни причин, почему кому-то понадобилось поменять объявления и место проведения заседания. Но я вдруг с леденящей душу ясностью понял, что старика заманивают в ловушку, что надпись внизу и стрелочки на стенах первого этажа – подстава.
Я замолотил в дверь кулаками.
На этот раз он точно меня услышал, но еще несколько жутких секунд колебался, словно решая, проигнорировать меня или нет, и я уже видел, как вздрагивает дверь аудитории 2Е. Но тут он все же повернулся ко мне, и я замахал руками, как бешеный, показывая через стекло на дверь 2Е. Так я предупредил его, он был готов, когда вход в аудиторию 2Е распахнулся.
Дверь со скрипом отворилась, и на пороге показался Историк.
Они стояли и смотрели друг на друга. Не знаю, что выражали в тот момент глаза Историка. Но он увидел, что я смотрю.
Раздался шум, топот, и тут меня точно отнесло от двери ветром. Кто-то вскрикнул, не то от боли, не то от горя.

Очнулся я на четвереньках, в ушах у меня стоял все тот же крик. Пожарная дверь распахнулась и хлопала, раскачиваясь туда-сюда почти с той же скоростью, с какой колотилось мое сердце, и каждый раз, когда она проносилась мимо моего носа, открываясь или закрываясь, я успевал увидеть дверь аудитории номер 2Е, откуда неслись приглушенные вопли.
Возможно, по причине полученной мной легкой контузии – но я все же надеюсь, что из-за моей природной храбрости, – я встал и захромал туда. Кажется, я что-то кричал.
Мимо меня помчался поток воздуха, и что-то мелькнуло в нем. Пыльная шляпа. Кувыркнувшись пару раз, она упала на бок и покатилась. Спотыкаясь, я миновал сначала ее, потом какой-то башмак, длинную тряпку и уткнулся в порог.
Заглянул внутрь. Ни следа старика. Белую доску на стене покрывали закорючки, такие мелкие, что их было не разобрать. Рядом с ней махал руками и кашлял Историк, глаза у него лезли на лоб. Воздух в комнате загустел, точно от дыма. Давешняя писака тоже была здесь, она сидела, бесстрастно уставившись прямо на меня, а между ее ладонями подергивалось что-то живое и маленькое.
В панике, природы которой я не понимал и которую не мог контролировать, я бросился назад, туда, откуда пришел. Подхватив по пути пыльную шляпу, я помчался с ней сначала по коридору, потом загрохотал вниз по лестнице, еле удерживая равновесие. Может, я бы притормозил, если бы за мной не гнались.
Я добежал до входной двери, распахнул ее и вывалился в ночь, промчался через главное здание, оказался на улице, где уже ждали поезда, и кинулся к одному из них, умоляя увезти меня куда-нибудь подальше.

Не знаю, в каких словах высказать тебе то, что я должен. Если я скажу: «Я понял, что у меня есть только один выбор: быть или не быть», ты наверняка встревожишься. Если я скажу: «Мой выбор в том, как быть», то тут слишком многое окажется недосказанным.
Когда робот-пылесос сталкивается с ножкой дивана, он может повернуть от нее вправо, а может и влево. Это выбор или нет? Вот и я пока не знаю, куда мне свернуть.
Я говорю о том самом времени, когда ты получила от меня мою последнюю эсэмэску, на которую ты не сразу ответила, потому что все равно была ночь, так что какой смысл? Потом я узнал, что ты приходила к моему разрушенному дому, но войти не смогла, и никто не мог меня найти. Я получал твои сообщения, но ответить на них не мог. Я видел ваши лица.
Как же вышло, что теперь я все это говорю?
В горячке спора иной раз не до размышлений. Главное – перекричать остальных. Все наши беседы – борьба.
Видео на Ютьюбе, может, и говорят между собой: перечни, ссылки и заставки, вот слова их диалекта. Скользя по ним, переходя от песен ко всякой чепухе, а от чепухи к мемам, мы, возможно, подслушиваем диалог, который ведут между собой картинки. Правда, не исключено, что он не имеет к нам совсем никакого отношения, как не имеет к нам отношения взаимодействие углов и плоскостей мебели, которому мы только препятствуем, сидя посреди комнаты на стуле, и не для нас прогибается под тяжестью ветра бельевая веревка во дворе, не для нас скворцы сбиваются в огромные стаи, сколько бы мы ни делали вид, что наблюдать все это нам радостно и приятно.

Я мчался сквозь город, точно боясь, что он вот-вот уйдет у меня из-под ног. Мое сердце колотилось, как та распахнутая дверь. Ворвавшись к себе, я упал в кресло, словно из меня разом выпустили весь воздух. Я сидел в темноте. Часы торопились мимо. Я подумал: позвонить, что ли, кому-нибудь? Но что я им скажу?
Я сам не знал, что я такое видел. Не знал, что я думаю об этом и почему не выравнивается мой пульс.
Трещина в потолке и стене, кажется, стала шире с тех пор, как я ушел из дома утром. По крайней мере, я бы не удивился. «Надо выбираться отсюда», – была моя первая мысль, но тут же с внезапно накатившей яростью я подумал: «Черта с два я куда-нибудь отсюда выйду».
Я налил себе воды. Мне не понравилось, как она поглядела на меня из стакана.
У себя в кабинете я сел под тускло горящую лампу и стал слушать, как что-то скребется внутри дымохода. Мне никогда и в голову не приходило обижаться, если какая-нибудь птица решала провести там ночь или пересидеть непогоду, и я спокойно слушал, как она перетаптывается на узкой приступке, шуршит крыльями, царапается, время от времени осыпая вниз тонкие ручейки сажи. Но на этот раз птица, похоже, поставила себе задачу спуститься.
Я проверил, заперта ли железная заслонка дымохода, и швырнул стакан в камин так, чтобы он разбился, а тот, кто лезет сверху, неминуемо приземлился бы на его осколки.
За моим окном тьма затопила промежутки между соседними крышами. Я не помнил, где и когда я ее поднял, но в руках у меня оказалась шляпа. Я подержал ее у себя над головой, как будто собирался надеть, но, видит Бог, я этого не сделал.
Несчастные случаи, о которых я читал утром, не шли у меня из головы. Я достал телефон и снова прогнал по экрану картинки с их изображениями. И тут я наконец понял, о чем мне напомнили слова того деда на конференции: бостонское пятно, происшествие столетней давности, когда лопнула чугунная цистерна с мелассой и миллионы галлонов черной патоки хлынули на улицы, превратив район Норт-Энд в липкое болото, из коричневой жижи которого торчали вертикали домов, чьи заляпанные патокой фасады наводили на мысли о кратковременном перемирии в боевых действиях. Город пах приторно, как плотоядное растение, переулки превратились в сточные желоба, где вместо воды стоял сироп, в котором бились утопающие, торчали попавшие в сладкую ловушку тела: собаки и лошади с ногами прямыми, как лакричные палочки, крысы в шубках из карамели, мужчины и женщины, застывшие в неловких позах, – все превратились в огромные, чудовищные конфеты.

Не помню, чтобы я спал в ту ночь. То есть у меня такое чувство, что я не спал, но воспоминания мои отрывочны: вот я сижу с огоньком в руках и смотрю на мелькающие по экрану закорючки слов, потом какой-то провал, а в следующий миг я, моргая, делаю попытку встать, а комната кренится вокруг меня, и что-то грохочет где-то рядом, точно ломается и с тяжким грохотом оседает. Все поплыло у меня перед глазами. Я схватился за стул. Телефон вылетел у меня из руки, я уронил шляпу. Комната встала на дыбы. Я заскользил, как будто под моими ногами была мокрая палуба, и она норовила сбросить меня в море.
Вдруг движение замедлилось. Пол, точно нехотя, выровнялся. Я встал сначала на колени. Потом на ноги. Половицы вибрировали подо мной, но держали. Тусклый огонек моей лампы не погас, и при его недостаточном освещении я принялся снова нашаривать шляпу.
Дед был у дверей.
Я замер. Затаил дыхание. Он стоял, сцепив руки. Нигде во всем доме и за его пределами не было слышно ни звука.
Старик посмотрел туда, где еще светился мой телефон. Его экран по-прежнему показывал картины той старой катастрофы.
Ни одна война не обходится без войны классов, сказал он, когда я схватился за гаджет. Компания свалила вину за тот взрыв на анархистов, продолжал он. Проявление классовой злости. Кто еще мог быть виновен в том взрыве и его жутких липучих последствиях, кроме протоплазмы? Великая война еще не кончилась, что бы там ни говорили в Компьене. В ней были и другие агрессоры, они есть и до сих пор, любую грязь они превращают в оружие, сказал он. Так что тот взрыв был не просто взрыв, это был залп, который одна сражающаяся сторона дала по другой.
Я взвыл и рванулся, надеясь обогнуть его и скрыться где-нибудь в Лондоне. Я толкнул его изо всех сил, но его тело, как оказалось, обладало удивительной плотностью и необычной текстурой. Он легко отпихнул меня назад и встал между мной и дверью, припечатав меня суровым скорбным взглядом. Став объектом такого пристального внимания, я съежился.
Я пришел сюда, чтобы сказать тебе спасибо, снова заговорил он.
Я пришел сюда потому, сказал он, что у тебя есть платформа.
Но она шаткая, добавил он. Только благодаря солидности всей конструкции и тому, что стены солидарны с тобой и настроены против кирпича, ты еще стоишь на своих ногах. Твой дом обречен.
Его взгляд стал умоляющим. Он повторил: платформа.
Я протянул ему шляпу. Он взял ее и шумно выдохнул, а мне показалось, будто из ноздрей у него повалил дым. Спасибо, сказал он, крутанул шляпу в руке, точно заправский щеголь, и нахлобучил ее себе на голову. И улыбнулся, впервые за все время.
Трещина следит за тобой, добавил он. Это лоялистский раскол. Он был направлен против тебя уже в зародыше.
Он щелкнул себя по шляпе точно так, как я показывал тебе утром, и точно так, как я и подразумевал тогда, с ее полей поднялось облачко пыли. Пыль замерла над шляпой. Она не рассеивалась в воздухе, не оседала ни на чем белесым слоем. Круглым облачком она стояла в воздухе и ждала, наблюдая за мной, а я следил за ней, и вдруг, прямо у меня на глазах, все пошло вспять, как будто закрутилась назад пленка: облако опустилось и сплющилось, утратило свою округлость и пышность, пылью впиталось в фетр.
Это обзорная площадка, сказал он. Для шпионского элемента.
Пыль поднялась и упала со шляпы сама. Он ее не трогал.
Спасибо тебе, что ты их подобрал и пригрел, сказал он, они немного растерялись, и кто знает, что могло бы?.. Но он не закончил свою мысль и сказал: однако материя не ждет. Выбирайся отсюда, пока цел.
– Что ты сделал с Историком? – спросил я. И одновременно порадовался тому, что у меня не было ни кошки, ни собаки, иначе они непременно умерли бы от пребывания в одной комнате с ним. Все, что вокруг было деревянного, трещало. Половицы что-то бормотали, а он бормотал им в ответ.
Она знает, что ты кое-кому помог, сказал он.
Он сказал это без всякой напыщенности: слова «кое-кому помог» прозвучали у него гортанно и классово-небезупречно. Он посмотрел на книги, которыми были заставлены полки вдоль стен. У меня в голове возник образ: я лежу на земле возле какой-то каменоломни, он возвышается надо мной в серых, словно кость, сумерках, а где-то рядом вода льется на камни. (Это случилось уже потом, когда я снова взял телефон и написал тебе эсэмэску. ЗАТОПЛЕННАЯ КАМЕНОЛОМНЯ, вот что я написал. Когда утром ты прочла ее, то ответила мне:???????)

Ты, наверное, думаешь, что я все их читал, сказал он, и в самом деле, мне редко приходится встречать в чужом доме книгу – если, конечно, хозяин сам любит читать, – которую я бы не знал.
– Что стряслось с комнатой?
Встреча разнонаправленных тенденций, ответил он. Выглянул в окно, на улицу, где чернота ночи крепла на фоне сияющего неона. В дымоходе кто-то царапался.
Он сказал: здесь произошел раскол.

Взгляни на эти отверстия, сказал он, их обычно показывают сверху, почему бы не показать изнутри? Думаешь, это случайность, что в мире повсюду возникают дырки?
– Чего ты хочешь? – спросил я.
Он взглянул на меня с любопытством. Поддержать тебя, сказал он. Ты правильно сделал, что ушел. Узнать, что ты знаешь. Наш курс неизменен. Он протянул руку к моему лицу, и я не отшатнулся. Время, сказал он. На тебя идет охота. Сейчас объясню.
Он уткнулся мне в лоб кончиками пальцев. Они оказались такими мягкими, что его прикосновение напоминало воспоминание о прикосновении. Вся пыль на его шляпе поднялась мелкими иголками наподобие сталагмитов, они точно тянули шеи от любопытства.
Левой рукой он крепко взял себя за кисть правой, повернул, потянул и начал сдирать с руки кожу, как тесную перчатку. Кожа подалась. Лопнула по кругу. И слезла с руки, вывернувшись наизнанку. Из моего горла вырвались сдавленные звуки. Он открыл кости пальцев. С них тоже слетела пыль. Кости были сухими. Они упали на ковер. Целой рукой и другой, превращенной в огрызок кости, из которого сыпался песок, он погладил воздух.
Кто-то его не убил, сказал он. Вот этот человек. Он ткнул себя в грудь. Его правая рука истончалась, кожа на ней обвисала. Он любил нас и пригласил к себе в дом, а мы завербовали его, и после смерти он отдал нам свое тело.
Кости его правого предплечья со стуком упали из его иссушенной кожи на пол. Мое дыхание участилось. Воздух в комнате загустел от пыли. Его тело уменьшалось. Ноги подогнулись, но он еще стоял, не падал. Я вслушивался, что там скребется в дымоходе, приближаясь к расставленной мной ловушке из битого стекла.
– Оставь меня в покое, – попытался выговорить я, – все равно ты не заставишь меня…
Ты должен, были его слова. Все к этому шло. Его лицо провалилось, обвисло на черепе, точно нарисованное на тряпке.
Говорила пыль. Как сухая гроза, пронеслась она среди моих книг, исследовала щели и приняла форму ступеней. Прошелестела мимо моих ушей, точно складываясь в слова. Снова соскочила с полей шляпы и смешалась с родственной ей материей. Мои глаза, горло, легкие – все плакало. Каждый глоток воздуха, который я толчками втягивал в себя, был полон пыли, но вот она частично всосалась обратно, наполнила губы и язык старика, загремела в его горле, сложилась в голосовой аппарат, и кожа, оставшаяся от тела, прошептала мне: не задерживай дыхание, товарищ, дыши глубже.
Сопротивляться я не мог. Они просто утопили бы меня всухую. От сухости першило в горле, закладывало нос. Я сказал себе, что у меня нет выбора, но в ситуации, подобной этой, суть выбора заключается в том, как ты ведешь себя в отсутствии выбора.
Я сделал глубокий вдох. Пыль ринулась в мое нутро.

Мое тело, наверное, решило, что я умираю. Вполне возможно, что я извивался и судорожно дергался бок о бок со старой кожей.
Я ясно вижу пыль, которая возбуждает мои синапсы, пока те не начинают подрагивать. Пыль подарила мне новое мышление. Точнее, теперь она думала за меня, стучась в мои барабанные перепонки. Отсюда дилемма. Я пытаюсь сказать тебе сейчас – за что ты, скорее всего, не будешь мне благодарна, – что пыль мой друг. А значит, и твой тоже. Она пришла ко мне не только из благодарности, но и в знак солидарности.

Небольшое отступление, или вояж в далекое прошлое. Проследим истоки политики до глубочайшей древности, когда скрежет наползающих друг на друга материков был единственным звуком борьбы, и пусть школа Анналов с ее мелкотравчатой оптикой лопнет от зависти.
Позиция инакомыслящей пыли.
Геологический протест цикличен. Сначала была Ваальбара, единство поверхности и камня до начала времен, ей наследовали Кенорленд и Пангея, и мир сменился войной; пропасти и провалы взбунтовались против гладкости, нерушимость растаскивалась в стороны за считаные миллионы лет. В Триасе на приступ пошли чешуйчатые, их войны за место под солнцем продолжались, пока Гондвана и Лавразия сходились в жестком континентальном поединке, в котором принимали участие все их составляющие – опускались и поднимались плоскогорья, обрушивались в глубину пласты глинистого сланца, субъективное, как это часто бывает в истории, враждовало с объективным, осыпи пытались засыпать обрывы. Стихийный коммунизм гранулярности, торжество корней травы задолго до корней и до травы, среди пузырящейся грязи, которое, наконец, прервалось появлением птиц и эпохой стен.
Мы, пыль этой планеты, крохи-инсургенты. Частицы угольной пыли, въевшиеся в кожу шахтеров, раньше разобрались, на чьей они стороне, чем мясо под ними. Мое тело билось в конвульсиях.
Вы – сгустки слизи, чья активность так же туманна, как составляющее их вещество. Синдикализм щебня, лежачая забастовка кварца. Ультралевые кремни; волюнтаристские хляби; рудные массы как противоборствующие классы; рокировка пород с видом на свободу – все это было уже до вас.
А потом в мистериях органики возник причудливый неофашизм плоти, и склизкое противостало твердому, зуб – камню. Пыль вспоминала натиск тел, бешеное сопротивление реакционеров из плоти и крови революционерам неживой материи.
На свете нет ничего бесспорного. Весь вопрос в том, с какой стороны смотреть. В воде идет гражданская война, я – животное, которое изменяет потоку жизни, а они изменяют пыли: не всякая грязь революционна.
Но и для революционеров, и для радикалов всех мастей всегда найдется выход – рукопашная, жестокая фракционная борьба.

Не без труда, но все же достаточно быстро я вернулся в свое тело, и меня стало ломать и тошнить.
Больше того, я закашлялся.
Да, говорили они, еще раз заполняя пустую кожу, чтобы пошевелить губами. Но вставай. Они здесь.
Я посмотрел на его руки. Выходец с того света вызывает колебания в земных массах, подумал я. Комната задергалась снова, и человек, которого носила пыль, затрясся.
В смутно-оранжевом городе не было видно ничего, зато слышались далекие голоса животных. Я подумал про надувных тварей, колышущихся за линией деревьев. Что им нужно, хотел спросить я, и тут же услышал в голове их ответ: им нужны узы, они ведь лоялисты. Я закачался вместе с моей шатающейся комнатой, и животные-дирижабли завертелись у меня в голове, поднимаясь и хватая темноту зубами, – соединение воздуха и животных, гнева и терпения пыли, раздутых собак и жирных котов.
Скорее, сказал он. За мной, сказал он. Я моргнул. Стены колеблются, добавил он мрачно. Архитектура всегда на стороне центристов.
Я сказал, и он сказал, нам пора.
В тоннель, в глубину оловянных рудников Корнуолла, подумал я. Куда угодно.

Я думал об очерненной диалектике природы. О снижении качества прогнозов. Дом продолжал свое прерванное было разрушение.
Человек в пыльной шляпе рванул на себя дверь, и я услышал шипение.
В развилке дерева над нами, плотно запахнув пиджак, сгорбив спину, подняв выше плеч колени, как шимпанзе, готовый метнуть дерьмо, сидел и тыкал в нас пальцем Историк. Он оскалился и защелкал зубами. Перед нами, там, куда увлекал нас рушащийся дом, стояла его верная соратница.
Теперь мне стало ясно, что серое у нее внутри – это пепел, зола лоялизма. Она глядела на нас с холодным торжеством.
Я отступил на шаг, когда пепел и пыль подали друг другу руки, почти вежливо соприкоснулись ладонями и снова застыли. Зачем сыпучим веществам драться, как людям? Их затрясло.
Рушащийся дом издал пронзительный трубный звук. Я пригнулся, но облаку кирпичной крошки не суждено было прервать этот бой. Тогда я попытался столкнуть старика с места, но он был недвижим. Я толкнул серую женщину – с тем же успехом. Над нами бешено залаял Историк. Верхний этаж моего дома провалился внутрь. Дом начал складываться.
Притронувшись руками сначала к одному, потом к другой, я ощутил, как частички пепла трутся о пылинки у них под кожей. Они проникали из одного тела в другое сквозь крохотные повседневные царапинки, малюсенькие порезы, лезли из-под корочек подживающих ранок, ввинчивались друг в друга, вовлекали друг друга в подкожную войну. А сверху, сквозь ветки обнаженного дерева, смотрел на меня и бормотал что-то невнятное тот, кого я еще недавно считал флагманским кораблем своей флотилии.
Я запаниковал, но в панике не было никакого смысла. Она улеглась.
Тогда я сел, согнув по-турецки ноги, повернувшись к пыли и к пеплу спиной, и стал смотреть в небо. В тысяче миль от меня Земля, изогнув свой бок, топорщилась плавниками горных хребтов, острыми, словно бритва, создавая потоки теплого воздуха для птиц.
В кроне дерева раздался вой, и я почувствовал, как рука легла на мое плечо. Я взглянул в сухие глаза тела, которое старик подарил нашему товарищу, пыли.
Пепельная ведьма исчезла. Не осталось даже кожи. Я никогда раньше не видел, как умирает пепел, и не знаю, воскресает ли он снова.
Старик надел свою пыльную шляпу. Наверху бился в истерике Историк. Когда мы уйдем, понял я вдруг ясно, как во сне, его спустят, потянут вниз за бечеву, и он покинет ряды болтающихся в воздухе животных, раздутых от гнилостных газов.
Пыль сказала мне: видишь, тебе нельзя останавливаться.

Никому нельзя останавливаться. Такая уж у нас эпоха – каждый либо уходит, либо приходит.
«И что ты предлагаешь?» – спрашивают одни, как будто видят в этом какую-то логику. Но в том-то и дело, что критика и альтернатива – разные вещи. Иногда мы, правда, что-то предлагаем, и если так, то вот вам, пожалуйста, кушайте с булочкой, но отсутствие предложений с нашей стороны не снижает градуса нашей ненависти к существующему порядку, как неспособность крепостной увидеть альтернативу своему положению не уменьшает ее ненависти к барину, а ее поротая спина вопит: «Да когда же это кончится?», несмотря на то, что сама она не в состоянии предложить проект будущего, в котором свободные люди будут трудиться за зарплату. Как не снижается тысячелетиями сложившийся ритм убегания бентоса от жесточайших, непереносимых условий обитания, созданных гидротермальными источниками на дне океана, даже несмотря на то, что его усеянный анемонами склон не предлагает никакого подводного озера черной соли.
И в этих, и в тысячах других случаев наша ненависть не теряет своей цены.
Я живу с пылью, и мне жаль, что тебе за меня страшно. Я живу с этой кожей. Прохожу ее школу подготовки кадров. Наблюдаю, как она вербует сторонников. Учусь существовать в новом коллективе.
Помнишь, как все было странно, когда внутри нашей фракции шли бои и люди буквально со всего света вступали в драку и то превозносили, то проклинали нас, а ведь мы до тех пор даже не подозревали об их существовании. Некоторые имена, правда, были нам знакомы – активисты из зарубежных групп оспаривали или, наоборот, как попки, повторяли за нами все, что исходило из нашей штаб-квартиры. Каждый взял свою сторону.
И тогда пыль, та самая пыль, наиболее радикальное крыло всей существующей материи, поддержала нас. И мы победили.
Чего она хочет, эта пыль? Подставить свои, вернее, наши плечи под небесный свод, чтобы держался крепче, а заодно подпихнуть землю так, чтобы она быстрее крутилась навстречу горизонту. Ведь, сколько ни распространяй картинки несущихся по замкнутому кругу сфер и укрытых пушистыми облаками глобусов, живем-то мы все равно на плоскости. Так что имейте в виду, наша земля – плоская, и главная ее проблема в том, что на ней слишком много презрения и слишком мало ненависти.
Ненависть – это ненормально, сказал мне кто-то однажды. Я не люблю ненависть. Но речь-то идет не о добродетели, речь о хорошей жизни.
Разве можно не понимать таких простых вещей? Это заставило меня задуматься. Потому что я сам полон ненависти, она так и рвется из меня наружу. Но задумайся, и ты поймешь, что так и должно быть, ведь тот, кто не умеет ненавидеть, не может ни любить, ни надеяться, ни отчаиваться по-настоящему. И не из какого-то фетишистского стремления к симметрии, а просто потому, что материя – это прежде всего крайности.
Что же такое ненависть, если не крайняя степень крайности, невыразимая словами, не поддающаяся никаким правилам грамматики?

В ту ночь это был Лондон без лондонцев. Мы бежали сквозь тьму, оставляя позади руины. Мы мчались мимо каналов и притихших гаражей, пробегали дорожными развязками, под которыми веером расходились железнодорожные пути. Мы бежали, не останавливаясь, до тех пор, пока пыль не убедилась – не знаю, правда, как, – что все лоялистские тенденции, то есть преимущественно воздух, пепел, отчасти вода, много плоти, еще больше древесины, и пара листов железа, и старые монеты, и шифер – все они потеряли наш след.
Куда мы? – спрашивал я.
На митинг.
Ясное дело – где ты слышала о радикалах, которые не устраивали бы митинги раз в неделю?
И вот – ручеек многоэтажек, постепенно превращающийся в каньон, и вода. Утес многоквартирного дома нависает над нами с одной стороны, под ним рощица из мертвых деревьев упрямо держится корнями за берег канала, скульптурно вылепляясь на фоне воды, где затонувшие велосипеды и ржавая тележка из супермаркета прекрасно видны сквозь отражения полуразвалившегося мусорного ящика, берега и припавшей к земле череде темных туч.
Это здесь нам положено быть? – спросил я. Пыль кивнула. Я знал, что мы были похожи на бомжей. Кого мы ждем? – снова спросил я.
Пыль сказала: это нас уже заждались.
Тогда я огляделся еще раз и увидел наших товарищей: нависший над нами угол здания, рощу деревьев, затонувший металл, воду, изуродованный мусорный контейнер, почву, водяные испарения в небе. Единство места и участников встречи.
Мы открыли дискуссию.
Мне никогда не случалось смотреть вниз с альпийских вершин, но зато в тот раз я стоял на дне воздушного ущелья и смотрел вверх, и город был как бы прорезан им. Если ты, как и я, хочешь, чтобы в жизни были крайности, была любовь, были другие, были прорывы во времени, то как можно отказываться от ненависти?

В разрушительных междоусобицах левых мы – пыль и ее товарищи – агитируем, где только можем. О, ты еще не видела полемики, идущей внутри крошащихся стен. Точнее, видела, но не знала, что именно ты видишь.
А хочешь взглянуть? Правда, должен сказать, что у тебя может не оказаться выбора. В чем я глубоко раскаиваюсь.
Когда пыль ринулась в мой организм в первый раз, это был лишь первый визит, и он не пошел дальше порога. Можно сказать, что в тот раз пыль демонстрировала свои политические взгляды. Обычно она действует посмертно, когда разложение и иссушение плоти пройдут своим чередом, и тогда пыль записывает в добровольцы пыль, но в моем случае обращение было стремительным и неразборчивым в средствах.
Ну а мы уже записали пыль в свою ячейку нашей партии.

Ненависть ненависти рознь. Я наблюдаю с любовью, но меня научили ненавидеть так, как ненавидит пыль. История всей существующей сути – это борьба внутри материи. Богатство общества измеряется нагромождением камней. Вдохни меня, говорит мне пыль. И я предоставляю ей свои дыхательные пути, и с каждым днем дышу все меньше.
Это не скоростной путь к смерти. То есть, конечно, это он и есть, только этот вводящий в заблуждение термин разрывает мне душу, потому что это есть не что иное, как зависть к предметам. Конечно, я завидую предметам. Многие люди завидуют, но они в основном делают это неправильно, ведь они завидуют спокойствию вещного мира. А в вещах нет никакого спокойствия.
И если я слежу за тобой, когда могу, – а ты была бы поражена, узнав, как я это делаю, – то это не бесцеремонность с моей стороны, а любовь: я солидарен с тобой, и с А., и с С., я поддерживаю вас во всем, что вы делаете, восхищаюсь вашим терпением и трудом. Вашими интервенциями, как мы говорили однажды. Никакого противоречия в них нет, говорили мы тогда. Все это проявления одной и той же борьбы, только на разных уровнях.
Не знаю, смогу ли я еще вынести животный ритм.

Почва – она как дух, который никогда не возвращается, потому что никуда не уходит, который действует через трещины на каменной пленке земли.
Мне столько раз хотелось заговорить с тобой. Помнишь, когда стояла жара и асфальт перед твоим домом размяк, а прилипший к нему мусор удивительно походил на письмена? Но я не хотел, чтобы тебя заметили. Хотя мне непереносимо видеть твое горе и всех, кто тоже думает, что меня нет. Но разубеждать вас в этом было бы верхом эгоизма с моей стороны, а все из-за того, что бывает, когда бездна видит, как кто-то заглядывает в нее. Так что это мой способ попросить у тебя прощения.
Я скучаю по возможности дышать. Мне не хватает товарищей из плоти и крови, хотелось бы, чтобы они были рядом со мной в этой медленной борьбе.
Так что, может быть, я еще вернусь и в буквальном смысле вытряхну пыль из своих ботинок. Хотя, по правде говоря, вряд ли это случится, а, как думаешь?
Теперь, когда я написал тебе это письмо чернилами из химических веществ, добытых под землей, буквально кровью своих товарищей по борьбе, я не знаю, сможешь ли ты мне ответить.
Я не знаю, хочу ли я, чтобы ты убедила меня вернуться – при условии, конечно, что обратный путь все еще открыт для меня, – или это я сам пытаюсь уговорить тебя присоединиться ко мне.
Или, если я оставил тебе хоть какой-то выбор, то я, наоборот, говорю тебе, не ходи со мной в пикет на заструги, не совершай этот победный эволюционный скачок, не возбуждай ползучесть грунта.
Может быть, я рекрутирую тебя в пыль.

Беглец

Трейлер 

0:00–0:04
Темнота. Траурно воют гудки.
На экране мелькают кадры фабричного цеха. Работают машины.

0:05–0:07
Опущенные веки. Под веками тревожно бегают глаза.
Вдруг глаза открываются.

0:08–0:10
Темнота. Часто дышит испуганный человек.

0:11–0:12
Человек дергает руками и ногами. Он болтается на металлическом тросе среди других обмякших тел.

0:13–0:15
Падает.

0:16–0:18
Голос за кадром, старик:
– Итак, что, если я задам тебе несколько вопросов?
Крупным кадром босые ноги. Человек медленно идет по грязному цементу.

0:19–0:22
Он выходит из неосвещенного здания наружу и попадает в дешевый спальный район. Ночь. Прохожие глазеют.

0:23
Стальной шест занимает весь экран, он вибрирует.
Голос за кадром, старик:
– Например, о том, кто ты.

0:24–0:27
Шеренга полицейских загораживает дорогу, они вооружены.

0:28–0:29
Женщина рисует какие-то изогнутые серпообразные формы, их много, они похожи на когти.
Голос за кадром, старик:
– Откуда ты.

0:30–0:32
Человек ударяет кулаком в стену. Кулак сползает по стене вниз.

0:33–0:37
Ночь. Девчушка, лет двенадцати, наблюдает за ним.
Он стоит без рубашки на краю крыши. Мы впервые видим его полностью. Из его спины торчит вертикальный металлический шест, он как будто заменяет ему позвоночник. Поднимается над его головой фута на четыре. Верхний его конец изогнут наподобие посоха епископа.
Голос за кадром, старик:
– Каковы твои намерения.
Человек делает шаг в пропасть.

0:38–0:41
Темнота.
Голос за кадром, теперь это молодой человек:
– Мое единственное намерение…

0:42–0:44
Голос за кадром, молодой человек:
– …сбежать отсюда.
Человек болтается над улицей, крюк над его головой зацепился за какую-то деталь архитектуры.

0:45–0:49
Снова фабрика. Огромный механизм внутри; древние цифровые дисплеи с зелеными цифрами; робот разбрызгивает краску.

0:50–0:52
Человек с крюком и девушка сидят под мостом.
Девушка говорит:
– Так или иначе…

0:53–0:57
Стоящие в шеренгу полицейские начинают стрелять.
Человек без рубашки подпрыгивает, на руках у него девушка. Его крюк хватается за балку у них над головами. Он раскачивается, пули пролетают мимо. Голос за кадром, девушка:
– …тебе надо уходить.
Он приземляется возле полицейских, нагибается и косит их своим крюком, точно серпом.

0:58–1:02
Голос за кадром, девушка:
– Они хотят снова поймать тебя.
Звук сирен. Огромный механизм тяжело грохочет по пустынной улице.
Группа высокотехнологичных современных компьютеров дает сбой, изображения на их экранах сменяются старомодным зеленым текстом.
Машина, визжа тормозами, огибает угол просторной городской улицы. Впереди вырастает из асфальта стена – это фабрика. Машина разбивается о стену.
Голос за кадром, молодой человек:
– Я им нужен.

1:03–1:06
Человек наклоняется над краем утеса. Он кричит:
– Держи! – И наклоняется так, что его крюк протягивается через его голову к старику, который висит над пропастью.

1:07–1:10
Крупный план лица молодой девушки.
Она шепчет:
– Ты никогда не сходил с конвейера. И никогда не сойдешь.

1:11–1:12
Крюк хватает брызгающего краской робота, тот отлетает в сторону.

1:13–1:16
Человек, шатаясь, бредет прочь от реки. К крюку над его головой привязана веревка, она туго натянута, ее другой конец уходит в темную воду. Он вытягивает из реки что-то большое и непонятное.

1:17
Мужчина крупным планом, скалится от напряжения.

1:18
Крупный план его спины. Там, где из его спины выходит шест, плоть кровоточит, металл трясется.

1:19–1:20
Фабрика, над цехом протянут под углом кабель. Слышно, как что-то со звоном едет по нему.

1:21–1:23
Темнота.
Голос за кадром, старик:
– От чего ты бежал?

1:24–1:27
Человек, гримасничая, висит высоко над полом цеха. Крюк над его головой снова подвешен на веревке. Руками он держится за тяжелую цепь, прикованную к полу.
Перехватывая руками звенья цепи, он опускает себя вниз, отчего трос, на котором он висит, натягивается.
На том же тросе болтаются и другие мужчины и женщины, тоже с крюками, как и он. Они висят, как неживые, закрыв глаза. Когда трос прогибается, они один за другим начинают соскальзывать по нему к мужчине, их тела трутся об него, их крюки собираются все в одном месте.
Мужчина вскрикивает.

1:28–1:29
Темнота.
Раздается громкий щелчок.
Голос за кадром, мужчина:
– От всего.

1:30
Титры:
«Беглец».

Нетипичная подсказка

Мы – Джонас и я – приехали сюда, чтобы поговорить с доктором. У нас общая цель. И, точнее, но, а еще точнее, и /но  у каждого своя.
Нам нужен новый союз, слово, которое значило бы «и» и «но» вместе. Это мне не сейчас в голову пришло: я постоянно твержу об этом, особенно когда мы вдвоем с Тор – уменьшительное для Тори, другого уменьшительного, которым она все равно никогда не пользуется.
Это мое «и/но» до того вошло у нас в обычай, что мы больше не воспринимаем его как шутку. А раньше как только не прикалывались… Я говорил: «Я имею в виду и то, и другое сразу!» – а она отвечала: «Нои? Нио?» В конце концов решили, пусть будет и/но, как здесь написано, хотя она произносит его чуть-чуть врастяжку, так что у нее получается «ин/но». Короче, мы так к нему привыкли, что даже не улыбаемся, когда кто-то из нас его произносит. То есть теперь оно значит для нас просто то, что значит.
В общем, Джонас и я сидим здесь, в Сакраменто, и цель у нас одна, хотя и/но не та же. Правда, если честно, то, по-моему, ни он, ни я уже не верим в то, что это дело можно как-то распутать.
Из Тримонта мы добирались сюда семь часов. Бесконечно рулили по шоссе меж широких полей, мимо уродливых приземистых городишек, почти все время молча.
Дома, в Тримонте, у нас есть небольшой комитет, а в нем парень по имени Торен. Он тоже хотел поехать. Чтобы предостеречь остальных, как он выражается. Будь мы с ним короче знакомы, я бы дразнил его за то, как он сипит на слове «предостеречь». Он фармацевт в больнице и еще недавно, стоило завести с ним разговор о том, что там стало случаться, просто переставал слушать. Только скажешь ему «сверхъестественное», и он – хоп! – тебя уже не слышит, а когда подкорка сообщит ему, что ты снова говоришь как нормальный, опять включается.
Зато теперь у него одного теорий больше, чем у всех нас, вместе взятых. И в отличие от нас он не стесняется излагать их во всеуслышание, даже если они совсем бредовые. Таких у него тоже хватает. И сообщает он их тем самым сипящим голосом, предостерегает .
– Кто он, по-твоему, такой? – спросил я раз у Дианы.
– Иоанн Богослов, – тут же ответила она, – который несет проповедь миру, и на этот раз решил начать с Сакраменто.
Диана тоже поехала бы, но мы ее не пригласили. Она работает где-то в городской управе и давно уже добывает для нас разные конфиденциальные (в кавычках) бумажки. Она же разузнала все и про эту конференцию. Я бы не удивился, если бы оказалось, что добрая дюжина докладчиков получали от нее письма, этакие осторожно сформулированные запросы с целью прозондировать почву.
Мы с Джонасом сидим в кофе-баре отеля, где проводится конференция. Изучаем программу. У нас есть папки с материалами конференции и бейджики на шнурках с нашими именами.
– Что ты им сказал? – спрашиваю я Джонаса. – Насчет того, почему мы здесь?
– Да им плевать, – отвечает он. – Регистрационный взнос уплачен, и ладно.
На бейджике с моим именем значится «Независимый исследователь».
Для Джонаса приезд сюда – это последняя, отчаянная попытка разобраться в том, что происходит. Для меня тоже. Еще он здесь потому, что происходящее сильно его увлекает, для него это почти как любовь.
Я здесь из-за Тор.
Вообще мне кажется, что это Диана на какой-то встрече, где я не был, уговорила остальных членов группы взять меня с собой под тем предлогом, что когда я говорю о Тор, то становлюсь особенно красноречивым. И убедительным, потому что, когда человек волнуется, ему всегда верят больше, а ей нужно, чтобы я, точнее, мы хоть кого-то заставили поверить, что все происходящее серьезно.

Я инженер. Несколько месяцев работал на строительстве нового шопинг-молла по заказу города, потом взял небольшой отпуск по личным причинам, а потом Диана что-то сделала с моими бумагами, так что теперь этот отпуск растянулся на неопределенное время, и никто меня из-за него не достает.
Тор – актер. Когда мы с ней только познакомились, и она рассказала мне, чем занимается, я стал называть ее актрисой, но потом она попросила меня не называть ее так и объяснила почему.

Родился я не в Тримонте, но живу тут почти всю жизнь. Уезжал, когда учился в колледже, бывал в Нью-Йорке, в Сан-Франциско, еще в паре мест, думал даже пожить в каком-нибудь из них, но не вышло, да мне, честно говоря, и здесь оказалось неплохо.
Тримонт не маленький. Я много гуляю. Люблю ходить пешком. И до сих пор нахожу в городе такие места, о которых раньше даже не знал, что они существуют. Думаю, пока так будет продолжаться, я вряд ли почувствую себя здесь несчастным.
С Тор мы повстречались на вечеринке четыре года назад. Оказалось, что у нас есть общие знакомые. А еще она сказала, что мы с ней учились в одной школе, хотя я ее не помню. Она немного моложе, чем я; у нас были разные компании.
В то время я работал на строительстве большого моста в северной части штата. Она попросила показать ей фотографии стройки. Я отказался, потому что на самом деле это никому не интересно, но она настаивала, и тогда я открыл ей одну или две, объяснил, что на них, и сказал, чтобы она не изображала любопытство, если ей скучно, но она продолжала смотреть. Потом показала мне свои фото в роли Фесте в постановке «Двенадцатой ночи», где играли одни женщины, и тут оказалось, что я знаком с Мальволио, и мы еще поговорили об этом.
Мои родители уже умерли, а я живу в их старом доме, что некоторым людям кажется странным, хотя это вполне разумно с финансовой точки зрения. Через несколько месяцев после нашего знакомства Тор переехала ко мне. Еще через год мы с ней устроили большой праздник, когда она получила роль в комедийном сериале про туповатого старшеклассника, который занимается борьбой и втихомолку пишет гениальные стихи. Ей предстояло играть хозяйку книжного, дамочку с приветом: в своем магазине она устраивает поэтические чтения для любителей, где этот самый борец выступает под чужой личиной, и она оказывается единственной, кто его узнает.
После этого она снялась в паре информационных роликов и чуть не получила роль в рекламе. У нее есть свой агент, ей звонили, и она то и дело бегала на просмотры. Много играла в театрах, просто обожала эту работу, хотя платили за нее не очень; но нам хватало – у меня хорошая зарплата, да и мы с ней оба не из тех, кто любит сорить деньгами. Вот иногда начнешь вспоминать, да и поймешь, сколько уже прошло времени.
Тор как-то сказала, что если до тридцати она не начнет зарабатывать актерством столько, чтобы на это можно было жить, то бросит это дело. Чего ей на самом деле совсем не хотелось.
Тогда уже начинали ходить слухи о строительстве этого самого шопинг-молла, и я стал подбивать туда клинья. Прихожу как-то вечером домой, а Тор сидит в кухне, и на столе перед ней какие-то бумаги.
– Ты же помнишь Джоани? – говорит она мне.
– Которая из «Мышеловки»? Конечно.
– Я ее сегодня видела. И знаешь, чем она сейчас занимается? – Она взмахнула пачкой бумаг. – Она – стандартный пациент.

Мимо нашего маленького кофе-бара в уголке фойе ходят люди, одни в строгих костюмах, другие в одежде попроще. В отеле проходят несколько конференций сразу, но я не успеваю прочесть, у кого что написано.
Тогда я начинаю читать названия семинаров и биографии участников той конференции, на которую мы сюда приехали. «Стандартные пациенты и методика их подготовки». «Анализ заупокойных разговоров». «МУТА и симуляция проблемы».
Я бормочу вполголоса, Джонас поднимает голову и переспрашивает:
– А?
– Я говорю, «Еще раз об эпоксидной фиксации накладок», – повторяю я.
– А, ну да, – говорит он и снова опускает голову.
Я был не из тех сыновей, которые вечно ходят с мамой за ручку, но у нас с ней была одна страсть, которая нас объединяла, – мы обожали журналы для специалистов. В городе есть пара крупных книжных, где их продают – по крайней мере, раньше продавали, сейчас не знаю, может, люди на них в Сети подписываются. Короче, мы с ма обычно шли к Мейли, брали с прилавка первый попавшийся журнал и выбирали в нем парочку публикаций, причем с одним условием – ни она, ни я не должны были разбираться в том, что в них написано, не только как профессионалы, но даже и как любители.
Мы не просто прикалывались. Нет, нам, конечно, было смешно, и все же в нашем смехе звучало уважение. Даже так – почтительности в нем было куда больше, чем издевки.
Просто невероятно, до чего человек быстро учится. Полистав журнал всего каких-то пару минут, мы усваивали специфический жаргон и терминологию, проникались ощущением крупных противоречий, нерешенных проблем и даже внутренней микрополитики того или иного хобби. Мы с легкостью определяли, какую из публикаций оплатила компания, во главе которой стояли политические радикалы. О чем бы ни шла речь в статье, пара-тройка выражений из профессионального жаргона обязательно перекочевывала в мой персональный словарный запас: так, аквариумистика подарила мне рефугиум – разновидность убежища для рыбок, выражение «выбирать пазы» пожаловало из плотницкого дела, а «веерное депо» – из железнодорожного моделизма. Я начинал поддерживать ту или иную сторону в дискуссии, о самом существовании которой еще не подозревал считаные минуты тому назад. Могу поспорить, что любой непрофессионал, полистав журнал по инженерному делу, испытает то же самое.
Короче, когда у матери или у меня вдруг возникала какая-нибудь навязчивая идея, или один из нас начинал слишком категорично высказываться на тему, которая нам была, вообще-то, не по зубам, другой обязательно говорил: «Еще раз об эпоксидной фиксации накладок». Так называлась статья, которую мы с ней читали как-то раз в журнале «Тропические аквариумные рыбы». В ней обсуждался вопрос о том, стоит или не стоит полагаться исключительно на гравитацию, обустраивая кораллами свой аквариум с подогревом.
Я всегда был на стороне тех, кто отстаивал эпоксидку. Какая разница, все равно там все ненатуральное.

В Тримонте есть университет, а в одной из городских больниц, Сент-Мари, обучают студентов. Так что я имел кое-какое представление о том, кто такой стандартный пациент, но оно, как и следовало ожидать, оказалось слишком примитивным.
– Многие актеры это делают, – сказала Тор.
Когда она училась, в ее группе было четырнадцать человек. Актерский опыт имели не все, но больше половины все же где-то играли. В конце периода обучения все должны были пройти пробы.
– И как это будет выглядеть – придут студенты-медики, а ты сядешь перед ними в халате и будешь рассказывать им про свои симптомы? – спросил я.
– Ну, примерно, – сказала она, – только вся штука в том, что мы должны быть совсем как настоящие пациенты, а значит, иногда мы должны кое-что утаивать.
И она показала мне материалы, которые ей выдали. Мисс Джонсон, двадцать шесть лет, повышенное кровяное давление. Панически боится докторов. С ужасом думает о том, как на ее здоровье влияет привычка к курению, а потому даже сама себе не признается, сколько сигарет в день она выкуривает. Мисс Мелли тридцать, у нее ослабела левая сторона тела – результат недиагностированного множественного склероза. У миссис Дауэлл диабет, и она беременна.
В папке Тор попадались заметки и для мужских персонажей. Например, мистер Смит, язвительный страховщик с раком кишечника.
Она объяснила мне, что ее задача не в том, чтобы читать симптомы с листа, и даже не в том, чтобы сыграть всех этих людей; нет, ее главное предназначение – способствовать выявлению уровня подготовленности студентов.
– Надо десять раз подряд сыграть одного и того же человека с одним и тем же набором симптомов. Стандартных, – добавляла она, – а не придуманных. Хотя бывает, что и придуманных тоже. Ведь есть такие пациенты, которые приходят к врачу только за рецептом на таблетки, другие сами не знают, что с ними, третьи в отказе, четвертые подозревают, какая у них проблема, но не хотят себе в этом признаваться.
– А платят как? – спросил я.
– Семнадцать долларов в час.
– Семнадцать долларов за то, чтобы тебя всю общупали?
– Очень смешно. Там все без рук, если хочешь знать. Хотя, если я пройду тренинг по ГТА…
– Генитальный, что ли?
– Ага. Так вот, если я его пройду, то со мной будут делать именно то, что ты думаешь, зато получать я буду гораздо больше. Так что я не знаю. Еще подумаю.
Накануне первого выступления – ее слова – она попросила, чтобы я ее поспрашивал. Дала мне один листок с описанием персонажа и другой, на котором были написаны симптомы болезни.
– Я же не доктор, – сказал ей я. – Буду задавать какие-нибудь не те вопросы.
– Ну и ладно, – ответила она. – Зато проверим, запомнила я хотя бы симптомы или нет. Ну, давай, давай.
И встала на пороге комнаты, вытянув руки по швам.
– Мотор, – сказал я. Она закатила глаза. – Добрый день, мисс Бейкер, – продолжал я. – Какая у вас проблема?
– О, спасибо, доктор, – ответила она. – У меня такие боли, ломит везде, просто ужас.
Помню, меня удивила ее одежда. Я точно знаю, что и раньше видел все, что на ней тогда было, но она соединила старые вещи как-то по-новому, и они приобрели совсем другой, незнакомый мне вид. Ее речь стала нерешительной. На носу красовались очки без оправы.
Конечно, я и до того сто раз видел, как Тор играет. Мне всегда было приятно видеть ее по телику, а вот на сцене я ее не люблю, если честно. Нет, ей я этого, конечно, никогда не скажу: наверное, тут все дело в непосредственности восприятия. Короче, я не театрал, а тут увидел вблизи, как она играет, и меня это прямо поразило. В каком-то смысле, ее игра еще никогда не производила на меня такого впечатления, как в тот раз: столько в ней было глубоко личного, неуловимо-индивидуального. Она лишь слегка изменила манеру говорить, держать себя, двигаться, но от этого сразу стала совершенно другим человеком.
– Считай, что работа уже у тебя в кармане, – сказал я ей потом.
Когда на следующий день она шла к машине, она была в образе.

Всего в нашем комитете в Тримонте тринадцать человек. И, как вы наверняка уже догадались, около половины работают в больнице. Джонас – с ним я познакомился через Тор, когда она стала там работать, – еще два доктора, две медсестры, один человек из техперсонала и Торен, фармацевт. Остальные – это их друзья, или друзья Тор, или, а точнее, и других затронутых СП.
Возможно, вас удивляет, что при сложившихся обстоятельствах в комитете так мало людей. Торен объяснил бы вам, что все дело в конспирации и секретности, и был бы не совсем не прав. У Дженет – она рентгенолог и тоже член комитета – другая точка зрения.
– Все дело в правдоподобии, – говорит она. – Нет ведь никаких доказательств того, что это вошло в систему. Да, время от времени что-нибудь случается, но что тут странного – во всякой работе бывают свои проколы и обломы. К тому же, как ты сам знаешь, очень долгое время такого не было ни с кем, ну, вообще ни с кем, кроме Тор.
Произнося эти слова, она ни на секунду не перестает смотреть мне в глаза. Привыкла, наверное, сообщать плохие новости.
– Ну, все-таки, – сказал я.
– О, конечно, – ответила она. – Отрицание – это тоже заболевание, а не географическое название.

Тор не давала по представлению в день, это точно, но она разослала свое резюме во все больницы, где могли проходить практику студенты и куда реально было добраться за пару часов на автомобиле, и скоро уже зарабатывала вполне прилично. Любопытная это штука – резюме стандартного пациента. Тор перечислила в своем все больницы, в которых она когда-либо играла, и под каждым названием написала болезнь – или болезни, – которые она там симулировала. Желудочно-кишечное кровотечение. Гипертиреоз. Смертельный случай – метастатический рак поджелудочной железы.
– Мисс Бертрам, – говорила она мне, репетируя перед выходом. – Лейкемия. Диагноз не поставлен.
И язык ее тела мгновенно менялся так, что у меня мурашки шли по коже.
Я пробовал угадывать.
– Эбигейл Салли. Школьная учительница. Свинка.
– О-о, близко, – говорила тогда она. – Мелисса Стайлз. ВИЧ.
– А как же обратная связь? – спрашивал я. – Ты ведь разговариваешь с администрацией, так? А студенты? В смысле, они ведь либо понимают, что с тобой не так, либо нет.
– Ну, не тупи. Есть еще такая вещь, как врачебный такт. Иной студент и диагноз правильно поставит, а поведет себя при этом, как последний кретин. Будет задавать какие-нибудь не те вопросы. Или вообще переоценит способность этой мисс Бертрам смотреть правде в глаза. Я – актер, – говорила она, чопорно выпрямляя спину и поднося чашечку с кофе к своему розовому рту, – и мне положено обладать повышенной эмоциональной чуткостью.
– Да, это уж точно. Прояви ее ко мне, детка.
– Я чувствую, кто из этих сопляков станет хорошим доктором. И могу им в этом помочь. Вот почему я заслуживаю медали. Ну, или хотя бы конфетки.
– Высуни язычок и скажи «а-а-а».
– А-а-а.
Я узнал, что она вступила в Ассоциацию Стандартных Пациентов, только когда увидел их логотип на ее почте – АСП.
– Что это за штука такая? – спросил я. – Ассоциация Симулянтов-Профессионалов? Надеюсь, вы издаете профессиональный журнал?
Почти все местные СП рано или поздно начинали встречаться по работе и заводить знакомства. Так, мы с Тор ходили на бифштексы с Донной и Тэмом – они муж и жена, им обоим за пятьдесят, оба промышляют этой работой. Кроме них я встречал Сэма, Джеральда и Тину. В своей компании СП часто травили профессиональные байки. Иногда к ним присоединялся и кто-нибудь из докторов – чаще всего Джонас.
– Я была в паре с Брайаном, – рассказывала Тор. Мы сидели в шумном баре. Вся компания дружно застонала, едва услышав это имя. – Он – язва с прободением. Студенты ничего не понимают, он ведь не говорит им толком, где у него болит. А он их же еще и обвиняет… Молодой человек, – сварливым голосом продолжала она, – оставьте при себе ваши оправдания. Ваша работа – слушать истории, а не впадать в истерию. Вы меня не слушали.
СП захохотали, а с ними и я.
– Знаю, о чем ты думаешь, – сказала мне она, когда мы остались вдвоем. – Еще раз об эпоксидке.
– Что тут поделаешь? Я – вуайер, любитель подглядывать за специалистами.

Еще около года Тор продолжала ходить на просмотры в надежде на настоящую актерскую работу. Получила маленькую роль в «Кандиде», сыграла хорошо, но, к моему удивлению, была как будто не рада.
– Я могу заработать больше, представляя пациентов, – потрясла она меня своим заявлением.
Вскоре она начала брать на дом редактуру профессионального журнала СП, занялась изготовлением макета.
– Не знал, что ты имеешь об этом представление, – сказал я.
– Опыт студенческой газеты.
Колея, в которую входила ее жизнь, ее не сильно радовала, но и депрессии у нее тоже не было. Она сосредоточилась на работе, и все как будто шло хорошо.

Я встречал ее у больницы, откуда она выходила в той же одежде, в которой работала, и наблюдал, как она медленно, постепенно отходит от роли. В начале и в конце ужина она держала вилку как два разных человека. По-моему, даже то, какую еду она заказывала, зависело от персонажа, которого она представляла в тот день.
Ей нравились серьезные проблемы. Необъяснимые кровотечения, неявные травмы. И чтобы обязательно была предыстория, стыд, заставляющий скрывать симптомы.
Тор всегда играла серию взаимно переплетенных пьес, или наоборот, одну пьесу, но из многих серий. Ее партнерами по игре становились молодые исполнители, которые никогда даже не помышляли о сцене и, но, и/но вынуждены были выходить на публику, не зная сценария, а она должна была не только произносить свои реплики, но и провоцировать их на правильные ответы, причем они об этом не подозревали. Довольно-таки интенсивный вид сотворчества.
Каждым своим выступлением она обучала. Если представление проходило удачно, то студент усваивал урок, благодаря которому мог много позже вылечить кого-то по-настоящему. Важнейшие актерские работы в истории осуществлялись за закрытыми дверями, в крохотных комнатах, где зрителями становились один или два человека.

Как-то раз я ждал ее у больницы, когда ко мне вдруг подвалил один парень, студент, на вид лет двадцати, не больше.
– Эй, мужик, послушай, – сказал он. – Ты ведь муж той СП, точно? Я тебя с ней видел. Она удивительная, знаешь.
Это прозвучало у него не как комплимент, скорее, он как будто удивлялся чему-то странному.
– О чем ты? – спросил я, но он только покачал головой и развел руками так безыскусно и трогательно, что грех было на него сердиться. – Ладно, иди отсюда, парень, – сказал я.
– Нет, погоди, – настаивал он. – Я узнал от нее больше, чем… – И он снова потряс головой.
После того случая я начал читать об истории и теории театрального искусства. Мне хотелось понять – ну и, конечно, нравились слова. Например, чит аут  – это когда актер занимает слегка неестественную позу на сцене с тем, чтобы в момент напряженного диалога с партнером его лицо видели зрители. Эстетическая дистанция, которая в работе Тор непременно должна была быть опрокинута. Нетипичная подсказка – когда из-за особого устройства сцены или декораций стол помрежа, ведущего спектакль и подающего реплики актерам, оказывается не в левом углу сцены, как обычно, а в правом. Читал я и об импровизации. Сначала в основном в комедии, но скоро добрался до Чайкина, Сполин, Чилтона и других.
Как истолковать импровизированный сценарий? Импровизированное действо?

Расцветали цветы. Какие, не знаю. Садом занималась Тор, и у нашей входной двери висели корзинки с какими-то цветущими кустиками. Я был в кухне, когда вернулась домой Тор и вошла, впустив с собой облако растительных ароматов.
На ней было платье с растительным орнаментом того же оттенка, как те цветы у двери. Я ничего не сказал вслух, но подумал: «Мисс Как-Там-Бишь-Ее, немного постарше, взвинченная, проблемы с неврологией». Тор прошла через комнату, точно во сне. Нет, тут дело не в ее теперешнем персонаже, понял я; она сама о чем-то задумалась.
– Детка? – позвал я ее. Она моргнула и вернулась. – Что стряслось? Неудачный день?
– Нет, не неудачный, – сказала она. – Просто занятой, суматошный даже.
Именно тогда я впервые ощутил ревность.
Я не хотел ревновать. Чувствовал себя смешным и глупым эгоистом. Никогда раньше я не был таким, да и Тор никогда не давала мне поводов для ревности. Но в ее тогдашней отдельности от меня было нечто особенное, и я не мог перестать думать о молодежи, об этих будущих докторах. Мне вспомнился парень, который заговорил со мной тогда. И я представил, как они с Тор занимаются любовью в шкафу после того, как он поговорил с ней и поставил диагноз ее придуманным хворям.
Пару раз я уходил с работы пораньше и ждал ее там, где она не могла меня увидеть, – в закусочной через дорогу от больницы, откуда хорошо просматривалась вся территория. Нисколько этим не горжусь. Редкие минуты, когда она могла побыть наедине с собой. А я подсматривал за тем, как она медленно идет через автостоянку.
Однажды, ветреным днем, я увидел целую стайку студентов – они выпорхнули из дверей больницы и шли, оживленно что-то обсуждая. Не знаю как, но я почему-то сразу понял, что кое-кто из них наверняка разговаривал в тот день с ней – точнее, с ее персонажем.
– О боже мой, – воскликнул кто-то из них. И я осознал, что снова ревную ее, но не к тому же, к чему прежде.
Я представлял себе Тор в крохотной комнатке, лицом к лицу с раскрасневшимся студентиком. На ней цветастое платье, или брючный костюм, или футболка, открывающая татуировку на ключице, да мало ли что еще. А молодой студентик – или студенточка – в белом халате, широком не по размеру, сидит и пялится на Тор в этой самой комнате. Куда там первым рядам партера – это все равно что смотреть спектакль, сидя прямо на сцене.
Если бы история пошла по-другому, театр мог бы стать вечной цепью представлений с глазу на глаз. Я ревновал ее к аудитории.
Дома она могла войти в комнату в одежде, которой я никогда раньше у нее не видел, и я спрашивал:
– Это что, новый свитер?
– Нет, – отвечала она. – Он у меня уже сто лет.
Все дело было в том, как именно она его носила.
Кажется, я уже начинал строить какие-то дикие планы: ходить за ней следом, подслушивать под дверями. Хорошо, что Джонас позвонил мне именно тогда.

Он сам приехал ко мне на работу.
– Что стряслось с Тор? – спросил он.
– В каком смысле?
Мы ушли с ним на дальний край строительной площадки и теперь стояли в поле, исполосованном рытвинами от колес огромных машин. В углу площадки, там, где раньше стояла какая-то тяжелая техника, была лужа. Вода едва просвечивала сквозь маслянистую пленку, над ней сновали дрозды.
– Ты знаешь, что мы собираемся отказаться от ее услуг? – спросил он.
– С чего бы это вдруг? Что ты мелешь?
– Первые пару раз, когда она такое отколола, я едва не спятил, – сказал он. – Все время думал – что за чертовщина такая? Но никто, кроме меня, не переживал, все говорили – ничего, все образуется, подумаешь, облажалась девочка маленько, с кем не бывает. Некоторые, правда, вообще ничего не говорили, просто молчали себе в тряпочку, и все, как будто не видели никакой проблемы. – Он покачал головой. – Меня могут выгнать из-за этого с работы, – продолжал он, – но я тебе кое-что покажу. Ведь ты знаешь ее, как никто, парень. Ты записи ее сессий видел?
Я сказал, что нет. Что для меня это как вторжение.

Живя с Тор, я посмотрел немало так называемых экспериментальных постановок. Одна труппа из Чикаго сняла в городе старый офис и устроила в нем то, что они сами величали «интерпретацией» одной старой книги. Зрители бродили по комнатам и натыкались на актеров, которые стояли тут и там в чудных позах, выряженные в какие-то странные тряпки, и иногда что-нибудь говорили – то ли строчки из книги, то ли вообще какую-нибудь чепуху. Можно было трогать любые вещи, открывать ящики столов, вообще делать что угодно.
Одна из причин, почему я повел ее туда, заключалась в том, что там были комнаты, куда разрешалось заходить только поодиночке. То есть ты входишь и остаешься один на один с актером, который играет только для тебя. Театр одного зрителя.
– Пора тебе тоже попробовать себя в качестве аудитории, – повторял я.
Я позвонил Джонасу, пока она была в одной из этих комнат.
– Я уж думал, что у нее роман.
– Дурак. Тор влюблена в тебя, как кошка. Короче. Когда ты соберешься приехать посмотреть эти видео?
Мы назначили день.
Она вышла из комнаты и спросила:
– Идем дальше?
– Как там было?
– Ме-е.
На пороге крохотной комнатушки стоял актер. Молодой, худощавый парень, смуглый, длинноволосый, в форме кондуктора. Он смотрел на нас. Я не мог разглядеть выражения его лица за большими темными очками, но был уверен, что он глядит на Тор не отрываясь.

Джонас встретил меня в больнице, у бокового входа.
– Она сегодня здесь, – сказал я.
– Знаю. В другом корпусе. Хочу, чтобы ты посмотрел кое-что – случилось на прошлой неделе. – Он провел меня в переговорную, мы сели, склонившись над его планшетом, и он включил видео. – Короче, это что-то вроде выпускного экзамена кое для кого из ребят. Так что, если кому сболтнешь, что это видел, меня вышвырнут отсюда пинком под зад, понял?
Камера смотрела с потолка вниз. За столом абсолютно неподвижно сидела молодая женщина. Прошла целая секунда, прежде чем я понял, что это Тор. В комнату вошла студентка, она записывала что-то на ходу в листок, который лежал на дощечке с зажимом.
– Мисс Бенедикт, – произнесла студентка. Качество звука хромало, но было слышно, что голос у нее слегка дрожит. Пожав Тор руку, она села. – Я доктор Чанг. Пожалуйста, расскажите мне, что я могу для вас сделать.
Мгновение Тор молчала. Повела глазами вправо, подождала, потом сказала:
– У меня боли.
Она говорила почти басом, совершенно не похожим на ее обычный голос.
Джонас придержал запись.
– По сценарию, у нее боли в боку, в нижней части, – пояснил он. – Аппендицит.
– Классика жанра, – кивнул я.
– Это ее восьмая студентка. Она работала весь день. – Он снова отпустил запись. – До сих пор все шло как надо.
– Где именно? – уточнила Чанг.
– Начались сзади, у основания шеи, – продолжала Тор. – Два дня назад я впервые почувствовала их там, с тех пор они распространились по спинному мозгу вниз, проникли в череп, пронизали ноги и руки.
Я посмотрел на Джонаса.
– Вы можете описать подробнее, как у вас болит? – спросила Чанг.
– Как будто плавится пластик. Горячо. Сначала было почти непереносимо, я кричала. Потом жжение ослабло, а когда боль начала распространяться по телу, у меня затвердела кожа.
– Прошу прощения? – не поняла Чанг.
– Там, где проходит горячая волна, кожа остается твердой, как ногти. И на ней появляется выпуклый орнамент. Видите? – Она протянула вперед руку. Чанг записывала.
– О чем это она? – спросил я. – Что это за симптомы такие?
– Хотел бы я знать, – отвечал Джонас.
В комнате на экране отворилась дверь, и вошла доктор, которую я, кажется, где-то видел.
– Сожалею, но я вынуждена вас прервать, – сказала она. – Мисс Чанг, не могли бы вы подождать снаружи?
Студентка вышла, докторша уставилась на Тор, экран погас.
– Эх, зря она остановила запись, – сказал Джонас. – Но, по-видимому, она – Шейла – спрашивала у Тор, как ее самочувствие. Ведь то, что она описывала, это, конечно, никакой не аппендицит. Она ушла от сценария. Тор извинилась, сказала, что перепутала два проекта, что поздно легла накануне, мало спала и все такое. Короче, заговорила всем зубы. После этого она окончательно пришла в себя, отработала еще два часа аппендицита, и все было в полном порядке. Так, спрашивается, что это была за чертовщина, а?
Он перелистал несколько файлов.
– А вот еще. Три дня спустя, – сказал он. – Здесь она Агнес Болл, болтливая ипохондричка с гастроэнтеритом. Две первые сессии прошли без проблем.
Другая комната, другой стол. Тор стоит у дальней стены. Входит студент.
– Знаете, доктор, – немедленно начинает Тор, поднимая свой длинный свитер и заголяя живот. Студент хлопает глазами. – Там у меня что-то движется. По-моему, у меня внутри яйца, и они текут по мне вместе с кровью. Сначала они были крошечные, что твое льняное семечко, и, хотя мне было больно, я знала, что это не смертельно. Но потом они стали расти и менять форму, так что теперь у меня целая кладка в бедре, еще одна в левой ладони и еще вот тут, в животе. Я забеспокоилась, потому что стала видеть сны на языках, которых не знаю.
Джонас нажимает кнопку, и ошарашенный студент застывает с открытым ртом. Джонас медленно перебирает файлы.
– Да, – говорит он, поднимая на меня глаза. – И вот так теперь каждые три или четыре раза, она вываливает нам какие-нибудь несуществующие симптомы. А когда мы спрашиваем ее, что это такое, она отвечает, что запуталась, что делает другой проект, параллельный. Ты что-нибудь об этом знаешь? Может, какая-нибудь пьеса?..
– Нет, – сказал я. – Если она и занимается чем-нибудь еще, то я ничего об этом не знаю.
– Не забывай, парень, эти студенты еще дети, они еще сами толком не знают, что делают, и первое, о чем они думают, когда слышат такую вот хрень, это: «О черт, я же должен это знать!» То есть они послушают ее, да и возьмутся лечить от такой вот ерунды. – Где-то в другом здании Тор помогала делать из детей докторов. – Если она будет продолжать в том же духе, нам придется от нее отказаться, – закончил Джонас.
– То есть случаев было больше?
– Ну да, я же тебе говорю. Не все, правда, записаны. Что она там несет – лучше не слушать. Ты что-то сказал?
Если я что-то и сказал, то бессознательно.
– Ничего, – ответил я. – Давай лучше посмотрим, что еще у тебя есть.
Наверное, в тот момент у меня вырвалось слово, о котором я думал тогда: анагнорисис. Театральный термин: означает, что персонаж делает большое открытие.

– Вчера я проснулась, – говорила она с экрана, – и увидела, что мои руки – это руки призрака, доктор. Они были на месте, но еле различимые, так что я могла видеть сквозь них, но не могла ими ничего поднять или сделать, им не хватало плотности.
– Мы все ее любим, – сказал Джонас. – Она отличная СП, лучше ее никого никогда не было. Серьезно. Вот почему мы долго делали вид, будто это все ерунда, ничего особенного. Но, слушай…
– Меня рвало, доктор, а когда потом я взглянула, то увидела, что ничего из этого я не ела. Меня тошнит чужой едой.
– Мои ноги отскакивают от металла, доктор. Как магнит от магнита. На днях я взбежала по пожарной лестнице, и ничего, ни одного звука.
Родители Тор три года назад перебрались в Сиэтл, ее отец – тот еще тип, так что от него помощи не дождешься. А вот ее сестра мне нравится, поэтому мне и не хотелось пугать ее тем, что произошло, по крайней мере без причины.
– Ты позволишь мне кое-что сделать? – спросил у меня Джонас. – Я хочу, чтобы с ней поговорил Зак, мой приятель.
– Мозгоправ?
– Да, только не надо на меня так смотреть. Возьми себя в руки, парень, и давай просто разрулим это дело. Мы оба знаем Тор. Может, она нас просто прикалывает. Может, все это какой-то сторонний проект. И она просто играет.
– Конечно, она играет, это ее работа.
– Ты прекрасно знаешь, что я хотел сказать. И ты ведь понимаешь, почему я хочу, чтобы с ней поговорил Зак, верно?
– Только не говори ей, что я в курсе, – попросил я. Он побожился.

И вот я сижу здесь и пью этот паршивый кофе. Мы с Джонасом то и дело посматриваем на часы, чтобы не пропустить то, ради чего приехали. И/но я еще читаю программку конференции и думаю: «Э-э, надо было мне сходить и на другие секции».
Мы должны быть здесь для того, чтобы разобраться в самой сути этой работы. Понять, в чем они расходятся между собой, эти СП, где у них накладки, а где – эпоксидка. Ведь все, что происходит сейчас, происходит именно вокруг них. И если за последний год я и научился чему-то новому, так это тому, что в стандартных пациентах ничего стандартного нет. Это я знаю наверняка.
Вы когда-нибудь задумывались над тем, сколько раз из скольких врач не может поставить пациенту точный диагноз? Представьте: человек приходит к врачу. У него все болит, он мучается. Анализы ни к черту. В организме явно что-то пошло не так, может, даже совсем не так. Собираются специалисты, проводятся обследования.
Проходит месяц, и что же? Все хорошо. Пациент здоров и счастлив. И никто так и не может сказать, что с ним такое было.
Хотя бывает и наоборот – человек умирает, но болезнь все равно остается неопознанной. Причем умирают даже чаще, слышать о том, что вот, мол, такой-то заболел неизвестно чем и сам выздоровел, приходится гораздо реже. Так что СП, если они хотят соответствовать реальному положению дел в медицине, даже полезно время от времени описывать врачам несуществующие симптомы, пусть они гадают – как это понимать и что это такое было.
Но мы с Джонасом не занимаемся серьезным изучением вопроса, мы просто сидим в фойе отеля и ждем, когда появится один-единственный руководитель секции. Точнее, руководительница, да и та липовая.
Доктор Гауэр проводит послеобеденное заседание. Ее задача – поднять настроение публике.

– Хочешь услышать ужасную новость? – сказала Тор. – Кто-то в больнице послал ко мне психиатра.
И она широко раскрыла глаза, как на сцене.
– Быть такого не может. Почему?
– Очень даже может. И есть, хотя это и глупость ужасная.
Мы как раз ехали в загородный аутлет: Тор пожаловалась, что ей не хватает одежды, чтобы изображать пациентов побогаче.
– И в чем же оказалось дело? – спросил я.
– Ну, ты знаешь, что последнюю пару недель я была… как это сказать… в рассеянности? – До того случая она мне ничего такого не говорила.
– Да?
– Да, сделала пару глупых ошибок, запуталась в репликах, наверное. Так вот, по этой причине они в больнице решили, что у меня какая-то болезнь мозга: то ли начало Альцгеймера, то ли шизофрения, то ли еще чего. Я так зла на них.
– Звучит на самом деле глупо, – сказал я. – Даже погано. А что, мне и в самом деле не о чем беспокоиться?
Она улыбнулась, и мне даже показалось, что именно так она улыбалась и раньше, до того, как все началось.

Джонас позвонил мне и велел приезжать в больницу немедленно.
– Тор же не у вас, – сказал я, а он ответил:
– Ты дурак, приезжай сейчас же.
Он провел меня в небольшую комнатку.
– Я сказал этому парню, что ты со мной работаешь, что ты исследователь, – прошептал он. – В сущности, так оно и есть, верно? Так что… – Он приложил палец к губам и открыл передо мной дверь.
Пациент оказался пузатым мужиком лет шестидесяти, он тихо лежал на высокой платформе. На меня он посмотрел большими перепуганными глазами.
– Мистер Брэндон, – заговорил Джонас. – Это мой коллега, о котором я вам говорил. Не могли бы вы показать ему то же, что и мне? И рассказать, что с вами случилось?
Медленными, осторожными движениями Брэндон расстегнул верх своей пижамы.
– Тело как будто горит, – сказал он. – Повсюду.
– А где у вас заболело сначала, мистер Брэндон? – спросил Джонас.
– На шее, сзади, – отозвался тот. – Жгло так, точно головешку приложили. Потом пошло оттуда дальше.
Кожа на нем как будто ороговела. Он держал пижаму распахнутой. Я увидел следы на его затвердевшей коже.
– Когда жар прошел, осталось вот это, – сказал он.
Джонас мягко прижал мою ладонь к торсу Брэндона. Его кожа была шероховатой на ощупь и казалась ломкой, словно пластик, по бокам, плечам и вокруг шеи тянулись пятнистые полоски, они напоминали сырость, ползущую со спины. Пятна были выпуклые, темнее, чем кожа вокруг, и каждое сидело на своей кератиновой бляшке. Все вместе походило на несовершенные письмена.
Брэндон моргнул. И спросил:
– Вы мне поможете?

Он был обычным парнем. Прожил почти всю жизнь в пригороде, работал в Департаменте образования, любил рыбалку. Серьезно никогда не болел.
– Он думает, что это рак, – сказал Джонас. – Что ж, неудивительно. Но это не рак. Ты с ним знаком?
– Нет. И Тор тоже.
– Это ты так считаешь, парень.
– Тор с ним не знакома.

Когда мы узнали про эту конференцию и решили, что нам нужно на нее поехать, Диана пошуровала по своим каналам и выяснила вот что. Доктор Гауэр действительно занимается научными исследованиями. Правда, докторская у нее по психологии, а не по медицине, но работа, о которой она собирается говорить, существует, хотя сама доктор Гауэр относится к ней не без доли юмора. Так что, наверное, ее послеобеденная речь будет представлять собой такую шутку для посвященных. Вроде Шнобелевской премии – шутки шутками, и/но результат налицо.
Название ее доклада – «Отклонения от сценария: ошибки, нарушения и психотические прозрения в работе стандартных пациентов».
Уверен, что нормальные участники конференции уже животики себе надорвали от смеха.
Но мы приехали сюда ради банкета. У нас и талончики на питание имеются. Так что везде, где будет смешно, я буду хохотать. А потом мы вместе подойдем к доктору Гауэр, Джонас и я. И объясним ей, во что мы вляпались.
Интересно, какие она собрала примеры? Она ведь наверняка занималась историей этого дела. Отклонений от сценария. А вдруг это и раньше случалось, ну, то, с чем мы столкнулись? Вдруг это что-нибудь значит? И мы сможем понять – что.

Брэндон был слаб и слабел все больше. Дерматологи не знали что и думать.
– Он бредит, – сказал Джонас, – но температура у него не высокая. Скорее даже наоборот, она понижается.
Галлюцинации Брэндона усиливались день ото дня, но время от времени с ним еще можно было разговаривать нормально.
В последние разы, когда мы с Тор ходили выпить или пообедать с друзьями, она всегда была, хотя бы отчасти, в роли. То есть нельзя сказать, чтобы она не была сама собой. Нет, она была собой-в-пациентке, собой и/но ей сразу. Иногда она представлялась углубленной в себя больной, иногда встревоженной больной, иногда бодрой больной. Но всегда больной.
Мне, конечно, хотелось поговорить с ней об этом, еще как хотелось, но она в таком состоянии всегда бывала так сосредоточенна, что к ней и подойти было страшно. Я не знал, с чего начать.
– Я вижу в темноте, доктор, – заявила она как-то одному студенту. Джонас показывал мне теперь все ее видео, в которых что-то пошло не по сценарию.
– Всех так и подмывает ее выгнать, – сказал он.
– Вижу прекрасно, – продолжала она на экране. – Куда лучше, чем днем. А еще я выдыхаю больше, чем вдыхаю.
– Я пишу письмо президенту АСП, – сказал Джонас. – Хочу спросить, сталкивалась ли она с чем-нибудь подобным.
Мы занялись историей стандартных пациентов. В 1963 году Говард Бэрроуз подготовил первую СП. Она должна была симулировать рассеянный склероз и параплегию. В 1970 году Паула Стиллман наняла нескольких женщин, чтобы они рассказывали о болезнях своих воображаемых детей. Не наш случай.
– А я уже думал, что история АСП – это как история тайного ордена, – признался Джонас. – Ну, знаешь там, Опус Деи, рыцари-госпитальеры и прочая такая хрень. Думал, может, в Ассоциации Стандартных Пациентов есть свои милитаристы, или черные маги, или телепаты какие.
– Пожалуйста, не говори ерунды, это же Тор, – ответил я.
– Ладно, ладно, не буду. Но послушай, что я хочу тебе сказать. Есть еще люди, у которых открылось то же, что и у Брэндона.

Вторым человеком – ну, по крайней мере, в нашем регионе, – у кого обнаружилась такая же болезнь, как у Брэндона, стала мисс Дин, женщина тридцати с небольшим лет. Она быстро угасала. Она не согласилась пустить меня к себе, и потому Джонасу пришлось описывать мне, что с ней происходит.
В тот вечер я очень внимательно наблюдал за Тор, и она сказала, что ей не по себе под моим взглядом. Тогда я сказал ей, что мне от нее тоже не по себе, например, от ее одежды, которая и ее, и в то же время не ее. Иногда, когда мне становится особенно плохо, я даже сомневаюсь, применима ли к ней еще такая категория, как «она».
– Ты какой-то странный, – говорила она. – Дай мне подумать.
Я неловко обнял ее и стал просить остаться.
– Нам надо друг от друга отдохнуть, – сказала она. – Недели две, не больше. Я поживу у Стейси. Пусть это будет шаг в направлении «мы-менеджмента».
В тот день, когда Тор переехала к Стейси, умерла мисс Дин.
– Теперь ее кожа снова мягкая, – сказал мне Джонас.
– Теперь, когда она умерла?
– Ну да.
Он храбрился, но на самом деле сильно переживал ее смерть.
Мы все плохо себя вели. Боялись, тряслись, не могли выработать план действий, а тем временем то, что стало происходить, происходило все быстрее и быстрее. В больницу доставили еще двоих, с теми же тайными письменами на коже.
В детском отделении, рассказывал мне Джонас, две девочки целый день попеременно то рыгали, то обливались слезами.
– И что?
– А то, что одна из них сидит на строгой кошерной диете, – сказал Джонас. – Но ее рвет сосисками и мясом. Которые съедает ее подружка, она сама к ним даже не притрагивается. Короче, их тошнит едой друг друга.

Я позвонил Стейси, она сказала, что Тор нет, она вышла подумать, и еще чтобы я не волновался, Тор очень меня любит и скоро сама мне позвонит.
– Она хорошая девочка, – добавила Стейси.
– Я знаю, – сказал я. Позвонил Джонасу и предупредил, что еду за ней.
– Оʼкей, – отозвался он, – только сначала поговори с Дэнни Мерчантом.
– Кто это?
– Тоже СП, – сказал он, и я вспомнил, что встречал этого парня, он был в группе Тор на подготовительных занятиях.
– А в чем дело? – спросил я.
– Несколько дней назад он делал для нас одну работенку. Я сам только что услышал. Он отклонился. Начал описывать болезнь, которой не существует.

Никакой записи не было. Джонас на словах сообщил мне, что симптомы, которые описывал этот парень, Мерчант, нисколько не походили на те, которыми завиралась Тор.
– Он рассказывал, как у него выросла новая конечность, а через день пропала, – объяснил он. – Безволосый хвост торчал из середины его груди, весь покрытый миниатюрными органами наподобие опухолей, с тонкой кожистой оболочкой. Теперь божится, что ничего такого не говорил и ни слова не помнит.
Мы встретились с Мерчантом в небольшом кафе в дешевом районе, где он снимал квартиру.
– Как Тор? – был его первый вопрос.
– Я хочу поговорить с тобой о том, что случилось недавно, – перебил Джонас. – Помнишь, когда ты работал боль в нижней части брюшины? И вдруг на полдороге…
– Я знаю, о чем ты, – сказал Дэнни. – Но нет, я ничего не помню. Кроме того, что мне потом рассказали. Так что не знаю, что тебе сказать.
– Когда ты в последний раз говорил с Тор? – спросил я.
– Что? Да, наверное, еще на курсах, – ответил он. – Зато я много думаю о ней в последнее время. Не знаю почему, может быть, оттого, что о ней все сейчас болтают.
– Что? – спросил Джонас, а я тут же добавил:
– И кто именно?
– Да ты сам что-то о ней говорил, еще когда расспрашивал меня в самом начале, – сказал он Джонасу. – В общем, ничего особенного, просто я то и дело слышу от разных людей ее имя. Не знаю, когда это началось: до того, как я сделал то, что, как мне говорят, я сделал, или уже после.
Может быть, существуют вирусы, которые имеют обратную силу во времени. Но, в чем бы с ним ни было дело, его вирус затронул лишь слегка, не так конкретно, как Тор. Наверное, он и симптомы описывал не так четко и доходчиво, как она. И по сценарию говорил не так ясно. И все же готов поспорить, в какой-нибудь больнице уже есть пациент со странным наростом на груди – или между грудями. Возможно, он похож на большой кожный клапан.
Короче, если у Дэнни то же, что было у Тор, то слабее, не в такой форме. Но что-то у него явно есть. Тор была нулевым пациентом. С нее все началось. Прозрение оказалось заразным. Все больше и больше СП начинают ни с того ни с сего описывать симптомы невозможных заболеваний, которых еще вчера не было.

– Хватит на меня орать! – сказала Стейси, когда я наконец дозвонился до нее после того, как Тор не вернулась домой. – Я думала, она к тебе едет. Нет, я не знаю, где она сейчас, и если она не хочет тебе звонить, то это ее право. Серьезно, я не знаю, что там у вас с ней произошло, но только не надо делать из меня крайнюю, ладно? Никто ее за руки не хватал и насильно в машину не заталкивал, она сама села.
Машина черного цвета ждала ее возле дома. Ну, машина и машина, откуда Стейси знать, какая именно? Не лимузин точно, попроще. В ней сидели люди – трое, кажется, – не в костюмах, нет, скорее, в черных свитерах под горло. Ну, люди как люди, молодые вроде. Тор их, наверное, знала, потому что из окна гостиной Стейси видела, как сестра подошла к автомобилю, наклонилась к передней дверце, взглянула на клочок бумаги, который показал ей один пассажир, кивнула и вроде бы что-то ему сказала, а он записал это на том же листке. Тогда она помахала Стейси рукой и спокойно села в машину со всеми вещами.
Я попросил Стейси описать мне одежду, которая была тогда на Тор, и узнал все до последней тряпочки – вещи были старые, она давно их носила, – и все же не смог представить, как Тор выглядела: оказалось, мне мало знать, во что она была одета, я должен увидеть ее, чтобы понять, чьи это вещи. Я не знаю, кем она была в той одежде и от какой болезни страдала, когда ее посадили в машину и куда-то повезли.

Я поехал к Стейси, и мы здорово поругались. Потом, правда, помирились, ведь Тор так и не вернулась, а Тор – ее сестра, Стейси любит ее почти больше всех на свете и хочет, чтобы она вернулась, а от копов нет никакого толку.
На этой конференции я зарегистрирован под вымышленным именем. Мы приняли такое решение потому, что я, кажется, послал в АСП слишком много писем, причем чересчур нервозных, чтобы заявиться к ним под своим именем.
Дома, в Тримонте, установили контроль за распространением заболевания. Я стараюсь не вникать в это дело. Но говорят, что случаи затвердения кожи еще бывают.
Через пять недель после того, как исчезла Тор, я проснулся ночью, меня тошнило так, что я едва успел добежать до туалета. Даже не глядя, я чувствовал, что пища, которая вылетает у меня изо рта, это не то, что я ел в последнее время.
Блевотина плавала в унитазе. Похоже, торт с чьего-то дня рождения. Детского.
Да, я испугался, но в больницу не пошел – никогда ведь не знаешь, чем это кончится. Кто тебя увезет и куда.

Брэндон умер.
– Нам так грустно, – сказал Джонас. – Такой был славный чувак. Мы на нем столько всего опробовали, и кое-что, кажется, даже помогало. Богом клянусь, мы уже начинали помаленьку в этой ерунде разбираться. Ну то есть мы, конечно, еще ничего толком не поняли, но некоторых уже почти вылечили.
Для лечения нужно прозрение, а оно не зависит от понимания.
Люди постоянно путают корреляцию и каузацию. Если мы стали замечать эти болезни только после того, как Тор нам о них рассказала, то это не значит, что она была их причиной. Хотя, конечно, может, и была. Но, если честно, я не верю, что это она все вызвала.
Я все время играю с собой в грустную игру: пытаюсь догадаться, кто забрал Тор – правительство, заболевшие, лидеры тайной аэспэшной кабалы, кто-нибудь еще или вообще никто. Что с ней – заболела она или нет и была ли больна раньше? Жива ли она?
Джонас говорил правду – он сам и его коллеги справляются с новыми болячками все лучше. А я думаю, что Тор – именно та, кем всегда казалась. Невероятно талантливая исполнительница, чья игра научила, а может, и до сих пор продолжает учить целителей исцелять.

Письменные отчеты с этой конференции какие-то совершенно неразборчивые, и меня это нервирует, ведь я привык с первого взгляда разбираться в любом незнакомом материале и быстро вникать в самую его суть.
Я не сумасшедший и не жду от этой конференции многого, но кто на моем месте упустил бы такой шанс? Вот почему я сижу здесь с бейджиком на шее, а на нем значится «Тодд Брайансон, независимый исследователь», и жду, когда настанет моя очередь поговорить с подвыпившей психологиней и, по совместительству, юмористкой.
ТОРС, тюрьмы, птичий грипп. Через какие еще барьеры перепрыгнут болезни? Знай вы, что вам вскоре предстоит столкнуться с какой-нибудь новой, экзотической эпидемией, разве не придумали бы вы новую программу подготовки докторов, способных бороться с ней? Конечно, это было бы ужасно, и/но необходимо.
Надо бы нам внести такое предложение. Надо бы. Я не шучу. Я даже составил список таких болезней, которые уже есть или могут быть теоретически. Передам его Гауэр. Пусть добавит его к своим обычным занятиям или заменит им свои обычные занятия, потому что кто знает, что в этой игре поставлено на карту? К чему нас готовят?
Я выздоровел. Грущу, но со здоровьем у меня все в порядке. Но, помяните мое слово, пройдет не так уж много времени, и где-нибудь в Сакраменто, в Куала-Лумпуре или в Лагосе появится пациент, чьи теплые человеческие руки из плоти и крови будут заканчиваться призрачными пальцами.

Правила

Шли тысячелетия, но ни один ребенок не подражал этому звуку, так хорошо знакомому теперь каждому на Земле, не показывал этот узнаваемый размах. Никто не качал раскинутыми руками, креня корпус то вправо, то влево, не бежал, с инстинктивной грацией подражая движениям машины. Все когда-то бывает впервые. Так и тут – жил где-то ребенок, который однажды впервые изобразил самолет.
Ей было восемь, когда она открыла новую эру. А за день до этого девочка стояла на краю выкошенного почти под корень луга и, как зачарованная, следила за машиной, которая, ворча двигателем и чуть подпрыгивая на кочках, в очередной раз пробежала по земле и наконец взлетела. С восторгом, незнакомым ей прежде, наблюдала она этот рискованный полет.

1) Размышления о началах и концах. О взаимосвязях между ними. 
Первая играющая рисует горизонтальную прямую, которую называет «Время».
Вторая размечает хронологию вертикальными штрихами разного цвета.
Третья подписывает штрихи цифрами в соответствии с принятой логикой.
Лист со схемой помещается в центре стола, играющие заводят таймер (в комплекте). И медитируют над схемой, покуда не истечет наугад выбранное время.

Девочку звали Эммелиной, и она оказалась в Нутаче по прихоти своего брата. Это она, наскучив венками, которые они плели с подружкой из долины, вдруг вскочила и, раскинув невиданным доселе крестом прямые руки, побежала по склону горы вверх, к избушке, где жила с матерью, а ее грязная юбчонка трепыхалась от ветра вокруг ног.
– Что ты делаешь? – крикнула другая девочка ей вслед. – Постой!
И не потому, что не могла угнаться за ней, просто ей хотелось по крупицам проанализировать это новое, навеянное посещением Нутача, движение. Вчерашнее вознесение проходило без нее, но чутье тут же подсказало ей неизбежность того, что она видела.

2) Игра начинается по звонку. 
Четвертая играющая берет одну карту из колоды Плоти, другую из колоды Духа и кладет их на стол картинкой вверх, так, чтобы их могли видеть остальные. У нее есть тридцать секунд, чтобы решить, на какую из Первовещей указует эта комбинация. Когда таймер подает следующий сигнал, она начинает пантомиму, бессловесный показ невиданного.
Другие игроки вслух высказывают свои догадки касательно того, что бы это могло быть. Если кто-то называет вещь правильно, кон заканчивается. Если таймер звонит раньше, чем находится отгадка, то выигравших нет.

Завершение. 
Любая из играющих может в любое время прервать игру, объявив Последнюю Вещь.
Она берет карту из стопки Возможного, никому не показывая. Мысленно соединяет значение невидимой карты со значениями двух других, видимых, и на основании этого сопряжения решает, каким будет конец.
Остальные играющие обязаны сохранять молчание.
Последнюю Вещь она изображает столько, сколько хватит сил.

Будет когда-нибудь и последний ребенок. Другая девочка будет играть, когда Земля уже почти остынет под покровом грязного, зернистого снега и почти забудет о том, что такое солнце. Но и тогда у людей будут свои радости, просто они будут меньше зависеть от цвета и света. Другая девочка будет подбегать к краю утеса и возвращаться, раскинув руки и урча, словно пропеллер. Анахронизм, конечно, но, подражай она хоть реактивному самолету, результат будет тот же самый: просто в ее время небо уже столетиями не будет знать никаких летательных аппаратов. Она последняя будет играть в игру, доставшуюся ей от предков. Не представляя, что именно она изображает.
И когда девочка, чье имя нам пока неизвестно, завершит эту последнюю, случайную, уже бессмысленную пантомиму, то с ней угаснет последний отзвук нашей краткой эпохи, и наступит время новых вещей. После этого все дети станут играть в другие игры, по-иному поднимая руки в тяжелой одежде, чертя ими контуры уже иных, не металлических крыл.

Район

Две ночи подряд я просыпался от дикого сердцебиения. В первый раз, лежа после этого без сна в темноте, я услышал на улице подростков. Они куда-то бежали с криками «Давай быстрей!» и «Мы все пропустим!». Я раздумывал, надо ли встать и сделать что-нибудь, но, судя по звукам, драки там не было и стекла нигде не бились. Так что я встал, когда они уже убежали. Не включая света, я подошел к окну и слегка раздвинул жалюзи.
Уличный фонарь под окном освещал мусор. Внизу стоял большой прямоугольный контейнер, и к его стенкам со всех сторон жались пригнанные ветром бумаги, сухие листья и пластиковые отходы.
Стоял август. Пластинки жалюзи оставили черную пыль на моих пальцах.
На следующую ночь меня разбудили лисы. Я хорошо знаю их сдавленное тявканье, но еще никогда не слышал, чтобы они поднимали такой шум. Помню, однажды, в детстве, когда мы еще не переехали в этот район, у нас была кошка, и у нее случилась течка – мама все это очень осторожно мне объяснила, – и я, закрывая на ночь шторы в спальне, глянул вниз и увидел, что дерево в нашем дворе буквально облеплено котами. Закат уже догорал, а они сидели на ветках и дергали хвостами. И смотрели, как мне показалось, прямо на меня. Как только стемнело, они завели свой оголтелый кошачий концерт.
Я лежал, прислушиваясь к лисьему лаю, и думал, то же самое у них там происходит или нет. Представлял себе, как они женихаются под городскими деревьями или на рифленых металлических крышах покосившихся сараев.
Недалеко от моей квартиры есть парк с небольшой детской площадкой, населенной добродушными пластмассовыми животными. Одно из них – лис с красно-рыжим мехом и в синей кепке. Я представил себе, как стайка настоящих лис кружит возле этого мультяшного персонажа в кромешной темноте.
Я вышел на улицу, постоял. Снаружи оказалось куда прохладнее, чем можно было ожидать, прямо как зимой. Лисы смолкли. Под фонарем была доска, куда собрание жильцов вывешивало свои объявления. Одно порванное, об утреннем кофепитии. Вот еще одно, про переработку отходов. Общественная инициативная группа под странным названием ОБИОСС созывала собрание по вопросам возрождения. Имя одного из ее учредителей показалось мне знакомым.
Площадка была недалеко. Пройдя мимо закрытого магазина, я окунулся в ряды неосвещенных домов.
Рядом с лисом стоит снегирь. Ростом он с трехлетнего малыша, одет пиратом. Еще есть барсук и свинка. И все одного размера: никакого правдоподобия.
В нескольких улицах оттуда проехали одна за другой две машины. Дождя не было, но в воздухе ощущалась какая-то сырость. Вдруг я услышал приглушенный дробный стук. Еле различимое ты-дык-ты-дык. Ритм, который выбивают копыта.
Звук заметался между сырыми стенами. Мне показалось, что запахло пыльцой. Над неопрятным переулком поднялось какое-то зарево. Там что-то горело. Стук копыт приближался.
Воздух наполнился крутящейся пылью и мелкими листочками. Пришлось прищуриться, чтобы не засорило глаза.
Раздался какой-то трубный звук. Тени деревьев запрыгали, как безумные. Колеблющийся свет отразился в витрине магазина, в гладких корпусах автоматов, которые за несколько монет выплевывали игрушку или пакетик сладостей.
Свет вспыхнул ярче, метнулся из стороны в сторону и погас. Когда я добрался до входа в переулок, там уже ничего не было, только толкался ветер. Я принюхался – гарью ниоткуда не пахло. Кругом стояла тишина.

На следующий день я вернулся. Ребятишки на великах петляли между лужами. Двое стариков тащили покупки. Высоко на фонарном столбе я увидел отметину от огня. Перед небольшим домом молодые родители хихикали над своим раскапризничавшимся малышом. Тот явно был не в духе, но родители не обращали на это никакого внимания.
– Просто глазам своим не верю! – восклицала мамаша. – Еще вчера тебе было совсем плохо, ты, маленький ужас! А теперь погляди на себя!
Малыш рыгнул, и они опять расхохотались.
Сад перед их домом зарос каким-то цветущим кустарником. Наверно, вид у него и раньше был не очень, но мне показалось, что его совсем недавно ободрали, так мало на нем было листьев. Проходя мимо, я сорвал с куста одну из обломанных веточек, как будто по рассеянности.

Вернувшись к себе в район, я обнаружил, что на перекрестках между кварталами кучкуются люди. Я увидел женщину, которая живет почти по соседству; она симпатизирует мне из-за того, что я пару раз корчил ее годовалому малышу смешные рожицы.
– Мы ведь с вами ходили в одну школу, верно? – спросила она. Надо же, а я и не сообразил, пока она не сказала. – Вы знали Дэна Лока?
– Да, – ответил я удивленно. – То есть я знал, кто это.
– Он вернулся.
– Ясно, – сказал я. – Кажется, я видел где-то его имя недавно.
– Только не делайте вид, будто вам все безразлично. – Она улыбнулась так, словно мы с ней были заговорщиками.
Когда Дэна исключили из нашей школы, вся его семья выехала из района. Мы с пацанами видели, как они уезжали.
Семейство Локов снимало квартиру в длинном многоэтажном здании возле общественных туалетов, напичканных камерами слежения и всякой прочей дрянью, – любимое место всех окрестных наркоманов. Мы забрались на его крышу и улеглись там. С нашего наблюдательного пункта было прекрасно видно все семейство Дэна.
Его мамаша взвалила себе на плечо его плачущую сестренку, их зареванные лица были совсем близко. За ними шаркал отец, таща в каждой руке по чемодану. А впереди всех выступал Дэн. Он шел и нюхал воздух, как будто прокладывал путь по запаху.
Мы даже не пытались спрятаться. Все было как-то торжественно. Дэн поднял голову и, изогнув брови, дал понять, что видит нас. Взглянув на солнце, он на мгновение остановился, взмахнул рукой и повернул в сторону города, а его семья потащилась за ним.
– Он был в Париже и в Южной Африке, – продолжала соседка. – А теперь вернулся.
– А это, что ли, приветственный комитет? – поинтересовался я.
По углам площади тут и там шмыгали полицейские, хотя ничего особенного не происходило.

Мы не расходились до ночи. Среди присутствующих было много тех, кого я не узнавал. Это удивляет, если живешь на районе столько, сколько я. Некоторые были одеты как сельские жители и, судя по выговору, обитали в местах пошикарнее наших.
Стемнело, и люди заговорили громче. Многие слушали музыку по телефону, иные даже пританцовывали, дурачились, словно стараясь показать, что не воспринимают происходящее так уж всерьез. Стало накрапывать.
После десяти вечера мы услышали какие-то щелчки. В толпе многие обрадованно закричали.
Из-за угла одной башни показалась группа людей. Человек восемь-девять, все в комбинезонах, со спортивными сумками через плечо. У каждого в руке была палка с заостренным концом, ими они ловко накалывали попадавшийся по дороге мусор и отправляли его в черные мешки. Время от времени они сводили свои палки вместе, и тогда раздавался ритмичный стук. Среди них была женщина, совсем молоденькая, лет девятнадцати, не больше. Мужчина лет шестидесяти приветственно помахал нам, точно был знаменитостью. Вел их всех Дэн. Я бы вряд ли узнал его, если бы мне не напомнила о нем моя соседка.
Они стали совещаться. Пошептались, тыча пальцами в разных направлениях – в переулки, под бетонные перекрытия. Наконец они вскинули руки и соприкоснулись ладонями в сложном салюте, после чего разошлись. Мы, разделившись на группы, тоже пошли за ними следом.
Я выбрал Дэна. Окликнул его по имени. Он оглянулся. Не сразу, но все же узнал меня, я видел.
– А-а, – сказал он. – Ты как, в порядке?
Он приложил два пальца ко лбу и повертел в руках палку. Это выглядело элегантно.
Я опять повторил:
– Дэн. – Но его уже не было.
Мимо прошли подростки.
– Заткнись, – бросил мне один из них. – Дай человеку сосредоточиться.
Дэн шел, касаясь пальцами стен и столбиков ограждений. Обошел кругом опрокинутый мусорный контейнер и присел, чтобы рассмотреть его содержимое. Мы уважительно держались поодаль. Мне казалось, что я вернулся в детство и снова вижу, как он с семьей покидает дом.
У бетонного пандуса и сдающегося в аренду магазина, который никто никогда не снимал, на стене были пятна копоти. Увидев их, Дэн перешел на бег.
Он вел нас путями, о существовании которых я даже не подозревал. В кварталах, через которые мы неслись, не было слышно других звуков, кроме топота наших подошв и жужжания велосипедов. Длинные цокольные этажи коричневых башен протянулись к соседним улицам, там были люди. Машины ехали по мосту над каналом.
Вдруг Дэн остановился в полосе света – она падала из витрины круглосуточного магазина – и стал вглядываться во тьму между полуразвалившимися велосипедными сараями, двери которых постоянно стояли нараспашку. Мы все стали чуть поодаль. Он сделал нам знак не шуметь. Сам осторожно, чтобы не зашуршать и не стукнуть, опустил на асфальт мусорный мешок и палку. Так же тихо он снял с плеча спортивную сумку и раскрыл ее.
Вспыхнул яркий свет. Затрещал огонь. Из темноты нам навстречу шагнул олень.
Он сиял. У него горели рога.
Олень был громадный и смотрел на нас без страха. Рога на его голове походили на охваченные пламенем ветви какого-то дерева. Огонь бесновался на них. Маслянистый черный дым поднимался над ними, красноватые отсветы плясали в стеклах машин, освещали парковку и спешащих мимо пешеходов. С рогов посыпались искры.
Олень повернул свою могучую шею и зашагал к нам так спокойно, точно был у себя в лесу. Потом остановился, опустил голову, полакал из канавы.
Мы словно окаменели. Олень почти дошел до дороги. И тут я услышал крик. Два мужика вышли из магазина, увидали оленя и кинулись наутек. Один не удержал равновесия, шлепнулся и проехался задницей по асфальту. Другой заорал и вернулся за ним.
Последовала серия страшных глухих ударов, когда сначала одна машина шарахнулась в сторону и врезалась в другую, а потом в них влетела третья. Пламя продолжало ползти по отросткам оленьих рогов.
В руках у Дэна что-то щелкало. Он собирал винтовку. Кто-то из пацанов на великах завопил было от восторга, но Дэн, даже не оборачиваясь, скомандовал ему:
– Ма-ал-чать! – И тот сразу заткнулся.
Куски отгоревших рогов падали у оленя с головы, и его шкура начала кое-где дымиться. Он перешел через дорогу прямо возле нас. Я ощутил запах паленого волоса. Зверь задрожал.
Дэн поднял винтовку. Его мишень споткнулась. Замешкалась, закачалась. Огонь пылал все ярче, спускаясь к основанию рогов. Олень моргнул.
Дэн выстрелил.
По телу оленя прошла судорога, у него подогнулись ноги, и он стал заваливаться вперед.
Раздались ликующие крики. Но Дэн выругался и стал что-то делать со своим ружьем. Это не от его пули упал олень. Просто языки пламени один за другим охватили голову животного.
Дэн опять прицелился. Из-за поворота выскочила еще одна машина. Олень уже погибал, его била такая дрожь, что ему было не до испуга – к тому же он, вероятно, ничего не видел, у него могли выгореть глаза. Машина врезалась прямо в его коленопреклоненную тушу.
Брызнуло стекло. Горящее животное с такой силой швырнуло к ограде моста, что я даже ощутил порыв ветра. Его рога треснули и отвалились, остались лишь пеньки на охваченной пламенем голове.
– О гос-споди! – закричал я.
Из автомобиля выпал человек, зажимая рукой кровоточащую рану.
– Черт, – снова ругнулся Дэн.
Олень, наполовину свисая с моста, бился в припадке. Сквозь пламя было видно, как он скалит зубы. Язык у него вывалился. Тут свисающая с моста часть его туши перевесила остальное, и он поехал вниз, а мы хором закричали:
– Нет! – как будто это могло предотвратить падение, чего, разумеется, не случилось. Олень скрылся из виду. Мы слышали, как его тело с шумом упало в воду.
– Что это значит? – раздался чей-то голос. – Сработало?
– Сразу не скажешь.
– А как ты думаешь?
Дэн разбирал винтовку. Заметив, что я смотрю на него, он закатил глаза, словно говоря: «Ну, что поделаешь». Махнул мне рукой и снова закинул сумку с винтовкой на плечо. Думаю, я был единственным, кто видел, как он поспешно возвращается назад, на район, скрываясь в темноте между башнями. Остальные уже столпились на мосту, глядя, как плывет по каналу, качая поплавком дымящегося крупа, мертвый олень.

Потом труп вытащили подъемным краном. Муниципалитет распорядился задействовать тот, что стоял на стройке напротив. Для этого кран даже не пришлось передвигать с места на место. Крановщик просто развернул его в другую сторону, опустил стрелу и мастерски подцепил оленя крюком.
Растерзанный труп болтался на цепях, пока его переносили на сушу, и ронял куски плоти.
Общественники созвали собрание. Люди пришли, но, как я слышал, не знали, что говорить. Собственно, они даже не понимали, зачем их позвали.
Вы, конечно, тоже слышали об этом происшествии у нас на районе. И дня не прошло, как все и каждый начали уверять, что были там и видели все своими глазами. Причем каждый по-своему объяснял, откуда он узнал, где и когда все будет. Никто ничего по-настоящему не знал, но, как всегда, нашлась пара придурков, которые, стоило только завести разговор на эту тему, напускали на себя отрешенный вид, или делились своими идеями о том, чего ждать дальше, или просто многозначительно постукивали себя пальцем по носу, точно намекая, что им известно больше, чем они хотят сообщить.
Я думал, что на этом все и кончится, но нет. Примерно месяц спустя в главной – правительственной – ветеринарной конторе устроили пресс-конференцию. Чтобы обсудить результаты вскрытия.
Нижнюю часть оленьих копыт, сказали они, покрывала эпоксидная смола, по плотности напоминающая резину. Рога были пропитаны составом вроде битума, который горит медленно и долго. Там, где рога и копыта соединялись с кожей, их еще дополнительно обработали замедлителем, чтобы задержать распространение пламени внутрь.
В крови животного было обнаружено большое содержание неизвестных производных кетамина, измененного способом, который так и остался неизвестным. Но ученые уверены, что с его помощью были отключены центры боли, а также подавлен инстинкт выживания.
То есть олень не чувствовал и не понимал, что его рога охвачены пламенем.
Все время, что мы шли за ним, он умирал, отравленный, заживо горящий.

Плакаты ОБИОСС, обещающие городское возрождение, поблекли. Никто их не снял. Я искал Дэна в квартире, где раньше жила его семья. Она много лет простояла пустой.
– Он вернулся в Корнуолл, – сказала мне соседка. – Так я слышала.
Я проходил мимо прачечной, когда парнишка-подросток распахнул дверь, откуда на меня пахнуло горячим воздухом из сушки, и сказал:
– Я видел, как вы искали того мужика, ну, Дэна. У меня кое-что есть… Хочешь купить? – продолжал он. – Купишь – да или нет? Стоит сотню.
В руке он держал большой кусок почерневшего рога, от которого пахло паленым.
– Зароешь у себя в саду, все будет расти. Спрячешь в доме, он будет приносить тебе деньги.
Он привел мне и другие причины, почему я должен купить у него рог, и я так и сделал. Рог оказался на удивление легким. Я положил его дома на телевизор, как предлагал пацан.
– Изображение будет что надо, – сказал он. – Проверь сегодня вечером, на четвертом канале.
Показывали репортаж о катании горящих бочонков или чего-то в этом роде – обычная народная забава в праздник урожая в каком-то ярмарочном городке.
– Ты только погляди, – сказал я вслух, точно человек на экране мог меня слышать, а репортаж не был снят несколько месяцев назад.
На экране был Дэн. Он был среди тех, кто взвалил себе на плечи тяжелую горящую штуку и тащил ее, неизвестно зачем и куда.

Никакого возрождения в нашем районе так и не произошло. Через два месяца после исчезновения Дэна сначала в Бирмингеме, а затем в Глазго на главных улицах появлялись олени с горящими рогами, которые бродили по ним до тех пор, пока не прекращалось действие наркотика. В Бирмингеме кто-то стрелял в оленя из толпы: сначала из лука, потом из ружья. Стрела попала животному в левую ногу, пуля убила его, и толпа разошлась. Другой олень, в Глазго, умер сам по себе.
Гигантское животное-альбинос в короне огня вышло из леса на улицы какого-то занюханного района в Монреале, где его подстрелили перепуганные насмерть полицейские. Еще один олень вышел на пригородную улицу в Париже, где обалдевшие юнцы ходили за ним по пятам, но что-то пошло не так, и он умер практически сразу.
Еще два дня спустя в Нью-Йорке кто-то впустил на Рузвельт-Айленд два десятка зайцев. Они носились повсюду, скакали, как угорелые, вступали друг с другом в бои, как весной, проявляя драчливую настойчивость на ничейной земле. Что-то было не так с их ушами, какой-то металлический блеск. Я видел ролик на Ютьюбе. Через несколько минут они начали умирать. Они совсем не боялись местных, которые пытались хватать их прямо голыми руками, и иногда, на свою беду, им это удавалось.
По всей длине заячьего уха тянулись клинки. Они резали людям руки в клочья. Прямые и длинные, как опасные бритвы, они крепились одним концом прямо в черепах зайцев. Большая часть торчала наружу, пришитая к ушам леской. Издали стежков не было видно – кровь была аккуратно стерта, – но если осторожно взять умирающую зверушку в руки и приглядеться, то следы недавних вмешательств становились видны.
У нас строят новую игровую площадку. Я видел планы: она будет куда лучше предыдущей. Видел землекопов с лопатами и других рабочих в комбинезонах, когда они пришли, чтобы извлечь из земли пластмассового лиса и других зверей.
– Куда вы их? – спросил я, но рабочие только пожимали плечами. До сих пор так и вижу этих ярких животных, как они лежат, погребенные в слоях мусора, под землей.

Крепость

Анна Сэмсон давно уже не спала всю ночь целиком. Как-то она сказала об этом боссу, и он тут же спросил, нет ли у нее проблем с проектом.
– Есть. А что? – переспросила она. – В смысле, каких проблем?
– Этических.
– Ну, он ведь тут, в общем-то, против своей воли.
О том, что бессонница у нее началась еще за несколько месяцев до приезда сюда, она промолчала.
– Понимаю, что вы чувствуете себя странно, но вашей вины в этом нет, – сказал Олсон. – Нам всем мало радости видеть его здесь. – Он помешкал – как эпидемиолог он всегда чувствовал себя увереннее, чем как начальник. – Ладно, я посмотрю, что тут можно сделать.
Анна с радостью испробовала новые оранжевые таблетки, которые он тем же вечером занес в ее рабочий уголок, но толку от них оказалось не больше, чем от зопиклона, который она принимала регулярно. Тем не менее она не отказалась от них: ее заинтересовали расплывчатые сны, которые они вызывали.
– Я была в коридоре… – рассказывала она Дэвиду по видеосвязи.
– Ты и так всю жизнь проводишь в коридорах, – перебил он. Тогда она сменила тему, а он и не заметил. Позже она пересказала свой сон Саре. Та спросила, хорошо ли она питается.
Когда Анна пошла к Олсону попросить у него еще пилюль, того уже не было.
– Теперь обо всем будете докладывать мне лично, – заявил полковник Гомес. Он печально посмотрел на нее, и она сразу поняла, почему исчез его предшественник.
Сорокачетырехлетняя блондинка, Анна никогда особенно не занималась своими ломкими сухими волосами, и те всегда торчали в разные стороны, придавая ее преувеличенно-восторженному, а иногда и столь же преувеличенно-встревоженному лицу вид «модного замота», как выражалась одна ее приятельница, что Анне отчасти даже импонировало. Солдаты у входа на базу каждый раз проверяли ее удостоверение, хотя она знала, что они и так ее помнят.
Олсон хотел, чтобы Анна жила на базе, но она настояла и сняла квартиру в городке. Он находился в нескольких милях от базы – по обширному пространству были рассыпаны тут и там уродливые бунгало, в которых жили около пятисот человек. Окна ее квартиры выходили на пересохшее болото – неглубокую впадину в окружении мертвых древесных стволов. Иногда она гуляла по дну этого естественного бассейна, покрытому твердой, как бетон, грязевой коркой, бывшей в прошлом непролазной трясиной, кишевшей лягушками. К подлеску, который покрывал весь противоположный берег и тянулся еще четыре мили до заброшенного аэродрома, она старалась не приближаться – ее квартирохозяин утверждал, что там полно клещей.
– А вы, значит, с базы, – сказал он, едва она переступила порог.
Табличка на двери его магазина утверждала, что рабочий день начинается в восемь, но Анна обычно заставала его на месте уже в семь с небольшим. По утрам они вместе пили кофе.
– Школу у нас закрыли, – рассказывал он ей. – Поэтому те детишки, которые еще остались – а их тут раз-два и обчелся, – так вот, они учатся удаленно. Через Интернет. А вы сами откуда?
– Трой. Штат Нью-Йорк.
– Мои-то дети уехали. Дочка в Сан-Франциско, сын в Сакраменто. С сыном мы, правда, не разговариваем… Глядите-ка, неужто опять дождь? Обычно у нас так не бывает. По крайней мере, в это время года. Может, тоже из-за этого… ну, сами знаете. Как, по-вашему?
Каждый раз, когда дождь заставал ее в его магазине, она покупала дешевый зонтик.
– Они ведь многоразовые, вы в курсе? – спрашивал он.
– Очень может быть, – отвечала она.

– Не хотите подойти ближе? – спросил объект.
– А разве сейчас я стою недостаточно близко? – ответила Анна.
– Вообще-то даже ближе, чем все ваши предшественники, – сказал он. – И вы не боитесь? А зря. Вот ваш босс, ему все надоело. Как и мне. Меня уже тошнит.
– Тошнит? Ты что, болен?
– А что, непохоже?
– Похоже, что ты устал, – ответила она, – а в остальном выглядишь нормально. Конкретные жалобы есть?
– Еще бы, мать вашу! Вы хотя бы представляете, когда я в последний раз видел солнце?
– Тебе известно, что будет, если тебя переведут в камеру на наземном уровне. Тебе положено быть внизу, и ты это знаешь. Ты прекрасно понимаешь, что такое карантин. Разве ты сам только что не сказал, что тебя тошнит? А вдруг ты действительно болен, куда мы тебя тогда отпустим?
– Да нет, просто я немного того…
– Если, конечно, это ты, – сказала она. Он взглянул на нее насмешливо. – А вдруг это не ты того? – продолжала она. – Вдруг это весь мир того?
– Точно.
– В этом я и пытаюсь разобраться.
– Ну и как успехи, док? Док, у вас костюм не застегнут.
– Ник, – сказала она. – Можешь повернуться кругом?
– Хотите посмотреть, не изменилось ли чего, да? – сказал он. – Нет. И вы это знаете. Так что сами ходите вокруг меня. Это еще что за фигня?
– Фибро-оптическая камера, которую я собираюсь установить.
– Ну, слава богу, а то я все думал: «Куда она собирается заткнуть мне эту трубку?»
– Ты же знаешь, что я не тот доктор. А ты не тот пациент.

Почти каждое утро на восходе солнца Анна отправлялась на прогулку, а уж потом, загрузив заднее сиденье машины книгами, ехала на базу. Кто бы ни стоял на дежурстве, обязательно тратил минуту-другую на их просмотр. Первый набор предохранительных полос отмечал конец общественной дороги. Дальше простирались сотни ярдов сухой земли, из которой выкорчевали даже самые кряжистые суккуленты. За ней вторая предохранительная полоса отмечала границу базы.
Утром после беседы с Ником – Анна никогда, даже в мыслях, не звала его Объектом Зеро – она проснулась рано, причем как-то внезапно и сразу. Телефон молчал, но она была уверена, что воздух только что вибрировал от звонка. Отыскав последний входящий, она поняла, что на ее номер уже несколько часов не поступало никаких звонков.
Анна опять начала обливаться потом. Так, как здесь, она не потела никогда в жизни.
Возвращаясь днем с базы, она увидела, что перекресток с магазином огорожен со всех сторон полосатой лентой. Рядом стоял Марш, городской полицейский, и кивал военному сержанту, которого Анна видела на базе. Там были и другие солдаты, которые что-то снимали и записывали. В магазин они входили и выходили по длинной доске, переброшенной через яму в том месте, где раньше была подъездная дорожка над неизвестно куда девавшимся крыльцом.
– О черт, только не это, – пробормотала Анна, но тут же увидела хозяина магазина – он как раз выходил наружу. Вид у него был осунувшийся. Он подошел к ней.
– Это не я, – сказал он. – Думали, что-нибудь со мной? Эге, да вы явно струхнули. Не знал, что вам не все равно. – Он кривовато улыбнулся и взглянул вверх, на кружащего в небе ястреба. – Это миссис Боллинг. Знаете ее?
Она покачала головой.
– Ну и ладно. Славная была леди, но совсем уже старая, так что, когда все началось, она наверняка растерялась.
– Что началось?
– Она прибежала в магазин… Черт, я ведь не всегда запираюсь на ночь, вы же знаете. Дело, наверное, было где-нибудь около двенадцати. Она вошла и, похоже, просто стояла там, посреди магазина, пока все вокруг ходило ходуном, а потом… – Он показал на обрушенные ступеньки.
– Внизу подвал? – спросила она.
– Туда она и провалилась. Он не глубокий, но она была старая, кости хрупкие. Пола внутри больше нет, одна дыра.
Анна прищурилась и сквозь горящую закатным огнем витрину разглядела посреди торгового зала большое черное пятно.
– И сколько займет ремонт? – спросила она.
– Черт побери, не знаю, да и знать не хочу, меня это больше не касается, – отвечал он. – С меня хватит!
Они увидели, как из магазина вышел крепко сбитый молодой солдат. Его сапог зацепился за край полицейской ленты, потянул ее за собой и оборвал на ходу. Полосатый периметр медленно сполз на землю.
– Я хочу сказать, мы и думать не думали, что эта зараза переползет сюда, верно? – продолжал хозяин магазина. – Уж я-то точно не думал.
Анна промолчала.
– Ладно, – вздохнул он. – Что теперь поделаешь… Магазинчик приобрести не желаете? По дешевке. Правда, без пола.
Она не улыбнулась.

Полковник Гомес сидел, нахохлившись, перед дисплеем в комнате контроля и совещаний рядом с незнакомым Анне человеком.
– Доктор Сэмсон, – сказал он. – Это Стюарт Перри.
Тот ненадолго оторвался от экрана и пожал ей руку. На голове у него были наушники. Он был лет на десять моложе ее, красив, хорошо одет. «Здесь в таком костюме долго не пропижонишь, – подумала она, – хотя для столицы он, может, и то что надо».
– Я подключил его напрямую, для скорости, – пояснил полковник и повернулся к Перри. – Раньше Анна работала в Лондоне.
Перри взглянул на нее снова, на этот раз с интересом.
На экране был Ник. Он стоял в своей камере между стулом и узкой койкой, окно перед ним занимало почти всю стену. Он размахивал руками.
– Когда это случилось? – спросила Анна.
– Вчера, – ответил полковник. – Сразу после вас.
Полковник Гомес был смугл, морщинист, несмотря на возраст, мускулист, короткий ежик цвета сигаретного пепла покрывал его череп. Ее всегда поражало то, как он тихо говорит.
– Давно вы уже здесь? – спросил Перри и опустил глаза, привлеченный словами Ника. Без наушников Анна ничего не слышала. – Черт, да он наглец!
– Несколько недель, – ответила она. – Тестирую образцы почвы. Его вижу нечасто. А кто вы по специальности?
– Историк, – сказал он. – Он с кем-нибудь разговаривает?
– Он весьма сердитый молодой человек. Скучает по своим друзьям, по девушке, по свежему ветру в лицо.
Ник был высок ростом и несколько полноват, больничный халат, который его заставляли носить, отнимал все достоинство у его фигуры. К тому же его обстригли чуть ли не наголо.
– Я еще не видел всю комнату, – сказал Перри. – Вид сверху можно?
Полковник пощелкал кнопками и переключился на камеру, установленную на потолке.
На экране снова возникли койка, стул и размахивающий руками Ник. Вокруг парня, на расстоянии примерно шести футов от его ног, по белому керамическому полу шла кольцевая траншея, а он стоял посреди нее.
Траншея была шириной фута в три, не меньше. Ее края и внутренние стороны были неровными, точно обгрызенными. Под тонким настилом из белого кафеля Анна видела слои грязи, глины и камня. Между провалом и стеной сохранялась полоса пола, достаточно широкая, чтобы по ней можно было ходить.
– Мы не можем остановить этот процесс, – произнес Перри.
Анна и полковник покачали головами, хотя это был не вопрос.
– Но и ускорить его мы тоже не можем.

– Он умеет что-нибудь особенное? – спросила Анна. – Зачем он здесь?
– Он хорошо соображает, – отвечал полковник. – И еще он меня похоронит, это я знаю точно. Думаете, они там, наверху, докладываются мне, что ли? Не давайте ему мой телефон.
Гомес дал свой личный номер Анне в ее третью неделю на базе, чтобы она позвонила ему, как только у нее наметится прогресс, причем в любое время, хоть днем, хоть ночью.
– Но я только собираю информацию, – сказала Анна ему тогда, понимая, что ей следует притвориться смущенной. – Не знаю даже, пригодится она когда-нибудь или нет.
– Пригодится, – ответил он.
Сквозь окно наблюдения они смотрели на Перри, сгибавшегося под тяжестью защитного костюма. В углу в другом таком же костюме скучал солдат, он тоже смотрел.
– Разведи ноги, подними руки и попрыгай! – командовал Перри. – Звездочкой! Звездочкой!
Стоя на краю канавы, он смотрел вниз. Анна уже взяла образцы почвы оттуда и проверила их, заранее зная, что они окажутся обычной землей, неотличимой от земли из любого другого места.
– Ближе к траншее, пожалуйста, – продолжал Перри. – Подойди ко мне и встань напротив.
Из центра траншеи, с того пятачка, который они называли нуклеусом, с кислой миной смотрел на него Ник.
– А теперь побегай вокруг койки, – скомандовал Перри.
Ник послушно затрусил по внутреннему периметру траншеи. С каждым кругом он добавлял скорости, пока не разогнался настолько, что, оттолкнувшись, смог перескочить через канаву к двери.
Солдат тут же вскинул винтовку и прицелился. Анна напряглась. Она читала досье Ника и знала, что он проделывает такое уже не в первый раз.
– Хватит, Ник, – сказал Перри. Голос у него был спокойный.
Солдат сделал какое-то движение, винтовка в его руках щелкнула. Полковник зашипел. За стеклом Ник скорчил рожу и снова скакнул назад, к кровати.
– Я здесь с ума схожу, – закричал он. – Вы никуда меня не выпускаете, с друзьями видеться не даете!
– Рано или поздно он снова попытается, – сказал Гомес. – И, если хотите знать, Сэмсон, я его не виню.
– Хотите знать, что это такое, – орал на Перри Ник, – спросите у них! Или спуститесь туда сами!
– А ты туда спускался? – спросил Перри. – И что это, по-твоему, такое?
– Да, я спускался. Это дыра.
– Ну, не совсем дыра, – поправил Перри. – Скорее, траншея. Или, иначе, дыра без дыры в середине. С нуклеусом. На котором стоишь ты.
– Он знаком со всеми материалами по объекту, какими мы только располагаем, – сказал Гомес. – Просмотрел все диаграммы, снимки его самого, Лаи, Шэрон, Террелла, короче, всей той гребаной команды, с которой он связался, пока искал  себя. И все их фото из других досье, которые у нас есть, он тоже видел.
– Я тоже, – проговорила Анна. – Пришлось познакомиться, когда я приехала сюда.
– Ага, ну да, но для Перри это работа. Он и мое досье просматривал. И ваше.
– Спросите Лаи, – продолжал Ник. – Спросите Биргит. Они говорили об этом еще до того, как все началось. Думаете, они ничего не знают?
– Это невозможно, Ник, ты же знаешь, – сказал Перри, и Ник сморщился, точно от боли. – Ты уже говорил нам о своей девушке раньше.
Ник был в бегах, когда начались перемены. Он видел, что происходит, и знал, что это отчасти из-за него. Когда его поймали, он с неделю молчал, а потом заговорил о своих недавних компаньонах, об их постоянных намеках и о Биргит, которая, судя по тому, как он ее описывал, была сущей помешанной.
– Она знала, что под землей есть пустоты, – рассказывал он. – Говорила, там что-то затевается. Она что-то искала. Собирала всякие легенды, сказки, разное старье.
Вспоминать о ней ему было и больно и приятно.
Анна заметила, с каким жадным расчетом разглядывает Перри открывшуюся перед ним дыру. И отвернулась, не скрывая от Гомеса неприязни.
– А вам по-прежнему не страшно? – спросил он. – Когда вы там, с ним?
Она чуть заметно улыбнулась.
Траншея присущим ей градуализмом, думала она, своей формой, глубиной и другими особенностями как будто бросает вызов служению смерти и государству. А это что-нибудь да значит, думала она. В ней явно заключено обещание. Вот только чего именно, она не знала.

Анна поддерживала связь кое с кем из друзей. Она считалась с приказом не раскрывать подробностей своей здешней работы, но, учитывая ее опыт, время, которое она провела в Лондоне, и тот факт, что ей было все равно, неудивительно, что слухи постепенно распространялись.
Она даже получила письмо от бывшего мужа, о котором ничего не слышала много лет, с тех пор, как тот переехал в заштатный городишко где-то в Португалии. Письмо удивило ее монотонностью интонации, словно призванной компенсировать всеобщее возбуждение, царящее повсюду в ожидании миллениума. Бывший желал ей удачи в исследовательской работе, в чем бы она ни заключалась, говорил, что часто вспоминает ее, выражал надежду, что она сможет вырваться и погостить в его уединенном доме на берегу моря.
«Нас было слишком много, – написала она ему в ответ. – Даже не знаю, зачем я тебе это пишу, ты и так знаешь. Просто я хочу сказать, что наши компании слишком часто пересекались.
За мной пришли после Лондона и Мэдисона. Может быть, я зря говорю это тебе, но мне хочется объясниться. – Ее пальцы быстро сновали по клавиатуре. – Помнишь мою подругу Яну? Она теперь в Сан-Диего. Я гостила у нее в прошлом году. С этого все и началось. Мы с ее дочкой поехали в библиотеку на встречу с каким-то писателем, которого она любит, он пишет приключенческие книжки. Девочке десять лет. На обратном пути что-то в конце проулка привлекло ее внимание, и мы пошли посмотреть, что там. Я ведь знаю, что Яна никогда ничего такого не сделала бы, а значит, я в своей роли «тетушки» просто должна была, понимаешь?
Меня до сих пор охватывает удивление при виде каждого инфицированного взрослого. Не знаю почему, но мне все время кажется, что это детская болезнь. А значит, и болеть ею должны только дети. Если бы несколько лет назад, когда все только начиналось, кто-нибудь сказал мне, что болезнь окажется настолько вирулентной, я бы решила, что ей будут подвержены именно дети, а не те, кто, неизвестно по какой причине, подхватывают ее сейчас.
Это случилось еще до того, как мы узнали о ней что-то конкретное (хотя, видит бог, мы и сейчас знаем совсем немного!), но до меня уже доходили слухи, так что, едва увидев поперек переулка траншею, точно приготовленную для прокладки водопровода, а за ней лежащего на земле человека, я сразу обо всем догадалась.
Лежащий оказался бездомным стариком. Он был мертв. От него воняло. Позже выяснилось, что он пролежал там три дня.
Я велела девочке идти домой, но, к моему удивлению, она и ухом не повела. Подошла к краю траншеи, повернулась к ней спиной и, не слушая моих протестующих воплей, стала спускаться вниз и скоро скрылась из виду.
Траншея была глубокой. С другой ее стороны стеклянными глазами смотрел тот бедолага. Неудивительно, что девчонка струхнула.
Наконец я ее нашла. Она сидела, сжавшись в комок у самой стенки. Я склонилась над ней. Она посмотрела на меня затравленно – ее лицо было в потеках грязи. Мне почему-то показалось, что вокруг нее должно быть полно червей.
Она сказала: «Я не смогла вылезти». Я протянула ей руку и велела держаться крепче.
Неделю спустя мы поговорили с ней об этом. Тогда мы, разумеется, вызвали полицию и всех, кого положено, и все им рассказали. Ей хотелось знать, все ли в порядке с тем бездомным, в смысле, попадет ли он в рай. Ну я, конечно, погнала ей обычную в таких случаях пургу, вроде того, что разные люди верят в разные вещи, а она вдруг и говорит: «Там, во рву, я кое-что слышала. Шорох, как будто кто-то двигался».
С ней все в порядке. Она не заразилась, до сих пор не знаю почему. Я, кстати, тоже. – Она подумала, стерла последнее предложение и добавила другое: – С тех пор я пытаюсь понять. Рисую диаграммы, черчу таблицы, записываю подробности. Ищу общий фактор.
Но я ведь, в конце концов, почвовед. Вот и подхожу к вопросу так, будто причина в земле, а не в людях. То есть как будто это не человеческая болезнь».
То письмо она так и не отправила. Сохранила его в особой папке. Бывшему написала пространный меланхолический ответ, но никакой реакции не получила.

Едва Анна вошла в комнату, Ник начал жаловаться, но так, словно по обязанности, пока не вошел в раж, будто его все сильнее распалял собственный гнев.
– Помолчи, ладно? – сказала она ему. – Я хочу тебя кое-куда сводить. Давай скачи сюда.
Он прикусил губу и прыгнул через канаву.
Анна шла за ним, с ней Гомес и солдаты сопровождения. Вернулся Перри.
– Вы когда-нибудь надеваете шлем? – спросил он ее.
– Я не подхожу близко.
– Что ж, думаю, после Лондона вас уже ничем не напугать. – Она промолчала. – Вы уверены, что это хорошая идея?
– Нет, не уверена, но мне до смерти надоело его нытье.
– Я это слышал. Я как раз перечитываю его историю. Вы ведь обратили внимание на то, как он говорит о своих товарищах по путешествиям, а?
– Да, – сказала она. – Это они привели его к замкам.
– Вы знаете, что такое крепость-звезда?
– Да, – ответила она и отошла от него.
Мимо досок с объявлениями, минуя лифты, пешком, по лестницам и, наконец, через широкие двойные двери солдаты вывели Ника наружу. Он шагнул под открытое небо, ахнул, раскинул руки и медленно закружился на месте.
Они оказались во внутреннем дворе, который имел вид неправильного треугольника с длинной стороной в пятьдесят футов. По верхнему краю высоких бетонных стен тянулась колючая проволока, в самих стенах на неодинаковом расстоянии друг от друга были пробиты окошки, в них кое-где виднелись лица молодых солдат. Они вели себя спокойно, но оружие все же держали на виду. Асфальт всюду пестрел разноцветной разметкой для спортивных игр и состязаний, линии наполовину стерлись от времени. На стене ржавела баскетбольная корзина без сетки.
– Извини, с солнцем не вышло, – сказала Анна. Небо затянула ровная низкая пелена. Двор был слишком закрыт, чтобы чувствовать ветер.
Кто-то из солдат наверху крикнул:
– Давай разомни копыта, домосед. – Ник поднял голову на зрителей и не смог удержаться от улыбки. – Шевелись!
Ник махнул рукой, то ли приветствуя, то ли отстраняясь. И зашагал по периметру двора.
– Береги голову! – раздался еще чей-то крик. Из окна вдруг вылетел баскетбольный мяч. Со звонким «бац» он ударился о землю и заскакал по площадке, его прыжки становились все дробнее, ниже и глуше.
Ник продолжал идти вдоль стены, по тени. Анна шагнула навстречу мячу, перехватила его одной рукой. Остановилась на небольшом расстоянии от корзины, тщательно прицелилась и послала в нее мяч. Попала.
Солдаты засвистели, загикали. Она дождалась, когда мяч вернется, и повторила движение, сорвав еще аплодисменты.
– Черт меня побери, док! – крикнул кто-то.
– Ник, – произнес полковник.
Ник смотрел на Анну.
– Ник, пожалуйста, не останавливайся.
Он зашагал дальше. Медленно вышел на середину двора, не сводя глаз с Анны, и снова встал.
– Нет? – спросил он. – Здесь тоже неподходящее место? Боитесь испортить площадку для баскетбола?
– Ник, – повторил полковник, – хватит…
– Так это вы? – Ник обратился к Анне. – Вы все устроили? Хотите, чтобы я сказал вам спасибо? В этом все дело?
– Твое спасибо мне ни к чему, – ответила она и направилась в дальний конец двора. Проходя совсем рядом с ним, она не почувствовала у себя под ногами ровно ничего необычного.
– Ник, я знаю, тебе нравится играть у нас на нервах, – снова заговорил полковник, – но, пожалуйста, не заставляй меня делать то, чего я не хочу, двигайся.
Полковник перестраховывался. Судя по тому, что они знали, Ник должен был провести на одном месте не меньше часа, чтобы его присутствие начало как-то сказываться на почве.
В одиночку вернувшись в комнату Ника, Анна опустилась на колени рядом с траншеей. Почему-то вид этого рва без человека в центре показался ей неприличным, даже шокирующим. Она схватилась руками за крошащийся кафель. Наклонилась вперед и сквозь слои взломанного пола стала разглядывать густую, почти черную землю под ним.
Компьютеры с точностью до долей миллиметра фиксировали любые колебания внутри траншеи. Почва начала крошиться, образуя прогиб, через семьдесят три минуты после того, как они привели сюда Ника и уложили его в кровать, а еще двести двадцать пять минут спустя преобразование было завершено. В почве под полом комнаты зияла большая кольцевая дыра.
Выяснить, куда девалось такое количество материи, как раз и входило в задачу Анны.
Датчики упорно настаивали на том, что с траншеей не происходит никаких изменений, кроме периодического осыпания тонких земляных струек с ее стенок на дно под действием гравитации, но Анна чувствовала, что ров растет, неравномерно распространяясь внутрь, а его нуклеус, пятачок твердой земли в центре, постоянно поглощается пустотой.

– Известия о новых случаях деформации приходят все время, – сказал Перри. – И еще о терроризме.
Следом за Анной он вошел в комнату для отдыха персонала и теперь, стоя возле нее, пока она наливала себе кофе, с нехарактерной для него робостью следил за ее движениями и слушал, как по громкой связи кого-то вызывали куда-то еще.
– Но это все слухи, – продолжал он. – Никто не спешит открывать карты. Говорят что-то про Джайпур, Шотландию, Анголу. Вот и в нашей с вами истории основа всего – сплетни.
Анна не слушала сплетен.
– Полковник Гомес говорит, вы читали показания Ника, – сказала она.
– Объекта Зеро, – поправил он ее. – Да, я как раз просматриваю его досье.
– Мое тоже?
Он моргнул, глядя на нее, и она заметила, что всю его настороженность как рукой сняло.
– Интерес к источникам, – заявил он, – основа моей работы. А еще меня очень интересуют те, кто почему-то не может заразиться.
Когда Анну привезли сюда и впервые показали ей Ника, заснятого на видео у себя в камере, она спросила: «Откуда мы знаем, что все дело именно в нем?» Полковник и Олсон разложили перед ней графики инцидентов и их распространения.
Никто не говорит, что всякий, с кем он входил в контакт, непременно заразился, сказал тогда Олсон, как никто не утверждает и того, что те, кто все-таки заразился, передадут болезнь каждому, с кем доведется контактировать им. Но Олсон потратил уйму времени и компьютерных мощностей, проверяя и перепроверяя ключевые слова в глобальной сети имейлов и сообщений, газетных репортажей, больничных документов, отчетов о необъяснимых катастрофах, бортовых журналов и перемен адресов. Статистики проследили обратный ход болезни. Векторы сходились к Нику.
Они перерыли весь его тягомотный блог, прочитали его излияния о новых дорожных знакомых, просмотрели гигабайты их совместных снимков. Эти молодые энтузиасты, мужчины и женщины, сначала ехали куда-то вместе, потом вдруг отрывались друг от друга и разбредались кто куда, потом снова встречались, при этом постоянно обмениваясь письмами с рассуждениями о наркотиках, истории, фольклоре, расширении сознания и воображаемых тайнах. Проследили его путь через Венгрию, Словакию, Шотландию, Германию. Не пропустили ни одного замка, где он побывал, ни одного артефакта, который он держал в руках, ни одной стены, к которой он прислонялся.
– Памятники как памятники, – пожимал плечами Гомес. – Старье одно.
Вернувшись в Штаты, Ник двинулся через Иллинойс, Висконсин, Нью-Мексико и везде оставлял за собой следы.
– Куда же девается материя? – спросил тогда Олсон. – Сжимается, что ли? И, самое главное, почему? Если мы найдем причину, то у нас есть шанс. Может быть, удастся отыскать тех, кто в ответе за это безобразие.
Канадцы забрали себе Террелла. Он не был заражен, сидел в карантине и ничего не знал. Шарон исчезла, возможно, сгинула в хаосе Белфаста. Лаи и Биргит зарегистрировались на один рейс из Эдинбурга в Копенгаген. Обе недавно контактировали с Ником: вокруг каждой из них – а то и вокруг обеих сразу – в любой момент могла образоваться траншея, и утративший герметичность самолет рухнул бы в море, теряя куски обшивки.
– Я тут кое-что придумал, – сказал Перри Анне. – Не знаю, проверяли их раньше или нет. Я про служащих, – продолжал он. – Скажите, по остаткам земли на их обуви можно проследить, где они бывают?

«Для твоей игры нужны двое, Перри», – думала Анна, но не могла убедить в этом даже себя.
Тем не менее она поискала его в Сети, но после пары фальстартов и заикания сервера ничего странного все же не нашла. Он действительно был военным историком, имел степень. Она была почти уверена, что он окажется парапсихологом, чокнутым охотником за аномалиями, по прихоти нашего невозможного времени проложившим себе дорогу к власти.
Она не сомневалась, что мысленно Перри уже рисовал себе поле боя будущего, где люди в форме, изнывая под совокупной тяжестью вооружения и выкладки, с автоматами за плечами, посылая сжатыми в кулаки руками краткие сигналы своим, движутся к какой-нибудь выжженной деревне и при этом сохраняют некое подобие строя, в котором каждый солдат окружен собственной рытвиной в земле, собственным подвижным окопом с бродячим нуклеусом в центре; именно бродячий нуклеус позволяет им двигаться через пустыню или через лес, оставляя позади себя изрытый пересекающимися траншеями пейзаж.
Пройдут годы. Или месяцы. Армия окончательно превратится в неконтролируемое государство в государстве, со своими задачами и интересами, а траншеи, усовершенствованные каким-нибудь гением физики, который живет, делает открытия и получает за них вознаграждения в глубокой тайне от всего общества, станут ее новым наступательным оружием. Триумфом неортодоксальной стратегии. Сигналом к началу войн без правил.

Дважды Анна поддавалась на уговоры старых друзей и принимала участие в их скромных элегических видеоужинах. Перегруженный шпионским оборудованием Интернет брыкался и проявлял норов, однако в ее временном жилище соединение оставалось на удивление приличным. Сидя в уголке своей кухни, она видела Сару и Бо в Пасадене, Тиу в Нью-Йорке и Даниеля, который открывал пакетик полуночной снеди в своем берлинском домишке.
– Итак?
– Курица, кускус, миндаль и харисса.
– М-м! А у меня хек и каперсы.
Красные отблески солнца ложились Анне на лицо. Она описала свой суп и салат.
– А у меня жевательные мишки, – закончил Даниель. – Ну, как поживает Объект Зеро?
– Ш-ш-ш, – шипела Анна, и все, как обычно, делали притворно-испуганные лица.
Даниель прожевал мармеладку.
– Официально у нас все не так плохо, – сказал он. – Уровень заболеваемости сравнительно невысокий. На самом деле все, конечно, обстоит несколько хуже, но не так плохо, как в Лондоне. Пока. В том числе потому, что люди сматываются – кто в горы, кто еще куда. Дальше, конечно, будет хуже.
Да, говорить о таких вещах можно было только с бездетными знакомыми.
– Видели тот австралийский фильм? – спросила Бо.
Молодой архитектор из Перта загорелся идеей нового городского строительства. Новые города для новой эры, говорил он. Наприглашал уйму помощников и с ними за бешеные деньги, которых ему тоже отвалили без счета, построил макет нескольких улиц в натуральную величину, по своим проектам.
«Надо перестать мыслить в терминах апокалипсиса, – заявлял он. – Надо отказаться от выражений вроде «пандемия». – Камера провожала его по улицам построенного им города-декорации. – Все мы слышали о новых человеческих сообществах, якобы возникающих в разных богом забытых местах. Это, конечно, слухи, но, думаю, что своя правда в них есть. Да нет, рискну даже сказать, что в них только правда. По крайней мере, для многих из нас они могут оказаться правдой совсем скоро, и я хочу показать всем, как это будет».
Широкие проспекты, огромные площади, все из дешевых, легкозаменяемых современных материалов. Ни одного здания выше одного этажа. В домах кухоньки, душевые, туалеты – спутники единого центрального пространства.
«Это разновидность новой комнаты, – объяснял архитектор. – Мы назвали ее крепостью».
Под стеклянной крышей, между высокими стенами, размещалась большая спальня-берлога с утоптанным земляным полом, кроватью, стульями, стоячими полками, телевизором и письменным столом. Вся мебель была расставлена по своим ячейкам, которые складывались в одну продуманную конструкцию, но были отделены друг от друга заранее вырытыми траншеями с ровными стенками и складными мостиками для удобства обитателей.
«Пространство можно углублять и расширять, включая в него новые рвы, которые будут образовываться сами».
– Ну, и как, по-вашему? – спросил Даниель, закрывая всплывающее окно. – По-моему, могло бы сработать.
– Нет, – возразила Анна. – Не сработает.
Скорость, с которой возникали новые рвы, все возрастала. Если верить отдельным сообщениям, увеличивалась и их глубина. Плюс все эти россказни о мутациях и слова дочери подруги о звуках, которые она слышала внутри. Анна отвела глаза от экрана, пораженная внезапно нахлынувшей болью.
– Даже если бы мы и смогли жить с этими траншеями, – сказала она, – то мир вокруг нас, вот это все, не сможет. Мы его не для этого создали. Нет. Так не пойдет.

– Даже наши союзники, и те от нас что-то скрывают, – пожаловался Анне Гомес. – Черт побери! Кругом, от Польши до Перу, до гребаных островов у побережья Шотландии, то и дело что-нибудь взлетает на воздух, а мы не знаем, ни кто это делает, ни почему.
В первый раз они выследили Ника в трущобах умирающего городка в Колорадо. Анна сходила и пересмотрела записи его первых допросов.
У него не было семьи.
– Люди на дороге, – сказал он тогда. – Вот моя семья.
Он был в пути уже не один месяц, когда наконец осознал, что с ним что-то происходит. Но и тогда он продолжал идти, ночуя под открытым небом и изредка устраивая привалы в лесу.
– Но мне хотелось под крышу, понимаете? – говорил он. – Вот я и подумал, может, все как-нибудь обойдется.
Он пробрался в заброшенное здание и расстелил свой спальник на полу, в фойе первого этажа. На следующий день он проснулся и увидел, что часть стены провалилась в невесть откуда взявшуюся яму, а сам он лежит на краю глубокого неровного рва. Он так намучился накануне, что даже не услышал грохота обрушающейся стены. В проломе возникли трое нервных полицейских: они взяли его на мушку и держали под прицелом до тех пор, пока не подоспел полковник с бригадой.
– Я стал замечать кое-что, так, по мелочи, когда вернулся из Европы, – продолжал Ник. – Лаи и Биргит рассказывали, что-то происходит.
Анна работала в Мэдисоне волонтером – кормила и опрашивала тех, кто оказался во рву, классифицировала их согласно новейшим схемам. Зрелище катастрофы, изуродованный городской ландшафт рухнувших стен и круглых траншей, из которых еще не везде убрали трупы, не нарушил ее спокойствия.
Оттуда она отправилась прямиком в Лондон, где инфицированные районы были уже отгорожены от остальных массивными баррикадами с пулеметными точками на вышках, чтобы не выпускать оттуда зараженных – можно подумать, кто-то имел точное представление о том, как именно распространяется эта болезнь и насколько она заразна. Внутри простреливаемой зоны продолжали ходить по улицам попавшие в западню люди.

Вертолеты кружили над Таннетом и Тутингом, где зияющие ямы поглотили жилые дома, церкви и здания управ, в которых люди слишком долго сидели или стояли на одном месте. Улицы выглядели так, словно их перепахали огромным плугом.
Печальным было это военное положение. Телевизионщики в защитных костюмах совершали вылазки в зоны поражения, где уцелевшие ходили и даже ездили по улицам, кисло поглядывая на репортеров, а персональные рвы бежали впереди них, лишь немного превосходя габариты их автомобилей.
Капитулировать тоже стало принято на особый манер. Сперва заболевшие попадали в ловушки во сне. Проснувшись, они начинали двигаться. Но постепенно что-то изменилось: все больше и больше мужчин и женщин просто стояли на месте и ждали, когда вокруг вырастет ров.
Поверх этих оборонительных сооружений, которые возникали сами собой, брали у них интервью репортеры. Некий телеканал получил премию БАФТА за серию бесед, снятых одной камерой на Албемарл-стрит, где посреди разрушенного тротуара, покачиваясь каждый на своем нуклеусе, стоял мужчина и две женщины.
– Почему вы здесь? – крикнул им репортер.
– Отвали, – ответила ему одна из женщин.
Мужчина молчал.
– Ведь можно же продолжать идти, – не отставал репортер. – Дальше есть еда, там больше места…
– Ты, блин, конечно, извини, – сказала вторая женщина, – но я что, неправильно стою?
Анна осматривала территорию с перекрестка, где множество рвов сходились воедино. Кое-где она видела пары и даже целые группы по три-четыре человека, которые стояли или лежали в объятиях друг друга, отрезанные от остального мира своими рвами. Ей показалось странным, что так мало людей выбрали совместную изоляцию. Их совокупные рвы оказались не шире рвов-одиночек, но заметно глубже. Значит, должен существовать какой-то максимум, оптимальное число рвов, слитых воедино. Если попытаться соединить много рвов сразу, то, взаимно усиливаясь, они будут вгрызаться в островок посредине, уменьшая его до тех пор, пока он не превратится в ничто.
– Один из них даже не заражен, – сказал ей солдат, когда они проходили мимо двух мужчин, спавших за своим рвом в обнимку. – У него вообще иммунитет, просто он любит своего бойфа и хочет остаться с ним. Когда они рядом, невозможно сказать, один у них ров или два. Так люди говорят, – добавил он. – Вот тебе и история любви на новый лад.
Позже Анна будет сидеть напротив Ника у края его рва и молча, сцепив пальцы, слушать, как тот со слезами вспоминает яркую, харизматичную молодую шведку, увлеченно и, на взгляд Анны, театрально проповедовавшую какую-то чушь о тайнах земли, которые так преобразили потом его жизнь. Он выбалтывал ей подробности тех причудливых путешествий, в которые она брала его с собой, рассказывал, как они вместе хлопали по бокам старые монументы и гладили камни замковых стен, словно то были спящие звери; говорил о том, чем и как он заполнял свои дни, когда она отказывалась его взять.
– Она так и не позволила мне остаться с ней до конца, – вздыхал он.
«Бедный мальчик, как он рассопливился», – думала Анна, чувствуя к нему сострадание вперемешку с презрением.
Однажды Анна брала образец почвы из покинутой канавы над Темзой, когда мостовая у нее под ногами вздрогнула, и она обернулась посмотреть, в чем дело. На южном берегу очистился кусок неба, и городской пейзаж изменил свою линию там, где с тяжким грохотом, в туче стеклянных брызг и кирпичных осколков, осел на землю небоскреб. Еще до конца недели переломилась у основания и рухнула в карантинную зону радиобашня БТ. Заболевшие специально целыми группами вставали – или садились, а то и укладывались поспать – вблизи каких-нибудь крупных строений, чтобы за несколько часов их рвы слились в один огромный провал, буквально обрушив на них часть города.
– Поступила информация о трупе в Мейда-Вейл. Самоубийство, второй этаж.
Изломанное тело женщины лежало в кратере из кирпича. Она не сходила с места до тех пор, пока пол вокруг нее не разложился целиком, и тогда рухнула вместе с ним вниз, где ее, словно какого-нибудь мультяшного злодея, проткнула насквозь острая пика расщепленной деревянной балки. Из карманного скверика возле обрушенного дома за Анной и трупом наблюдал еще один стоялец – кольцо поваленных деревьев окружало его, а траншея у ног заполнилась водой на несколько дюймов.
Анна переслушала тогда без счета канав, пытаясь расслышать шумы, о которых говорила ей девочка.

Полковник заявил Анне, что ей нельзя больше оставаться в городе.
– Мы даже не знаем толком, что происходит, – сказал он.
В казарме ей выделили комнатенку с окном во двор, где стояли, прислоненные к стене, две здоровые шины. Еще в комнате был телефон, внутренняя линия для соединения с другими помещениями базы.
Время от времени в офицерской гостиной переставал работать телевизор.
– В чем дело? – спросила она как-то раз у Гомеса. – Я уже два дня новостей не видела.
Но, посмотрев на него внимательно, она даже замерла. Его ответный взгляд был полон боли, и она закрыла дверь, подошла к нему и встала так близко, что, если бы он только пошевелился, если бы поднял голову и взглянул на нее хотя бы с тенью теплоты или приязни, она сама бросилась бы ему на шею.
Он встал. Кивком поблагодарил ее и осторожно шагнул назад.
– Там люди, – сказал он ей, – там, в этом сраном хаосе. Я не могу с ними связаться. Все должно было пойти как-то иначе. Верно ведь? Но не пошло. Мне плевать, что вы не можете вылечить эту болезнь, но хотя бы научите нас с ней жить.
Но он что-то сделал, и вечером телевизор заработал опять.
Экстренные выпуски новостей. В дверь просунул голову Перри, багровый отсвет от снятых с воздуха пожаров в Чили, разрушений в Антверпене и Эдинбурге упал на его лицо.
– Полковник, – попросил Перри, – я еще посижу сегодня за полночь, ладно?
– Видали этого австралийского парня? – спросил Гомес у Анны.
Голова Перри убралась, полковник проследил взглядом, как закрылась дверь.
– Он считает, что кое-что нашел, – пояснил Гомес. – В Сети.
– Как? – спросила Анна. Интернет больше не существовал, превратившись в Саргассово море брошенных сайтов, дрейфующих фрагментов покореженной информации, блогов, социальных сетей, цифрового мусора офисов и компаний.
Гомес пожал плечами:
– Он же у нас супергик.
Анна смотрела на экран, где над верхушками какого-то леса с ревом кружили военные самолеты. Зеленый покров под ними прорезали пересекающиеся круговые просеки, эти новые стигматы человечества. В Дубае люди легли рядом с башней Халифа, но полицейские вовремя обнаружили их и предотвратили обрушение.
– Можно взять сюда хотя бы детей, – предложил Гомес. – Пусть спят рядом с вами.
– Тогда вы будете спать рядом с их траншеями, – возразила она. – Детские траншеи меньше, но все равно, представьте, какая будет теснотища.
Полковник горестно взглянул на нее. Анна вспомнила, что он разведен, что у него есть сын. В ту ночь она долго сидела, глядя во двор, на шины, очень черные на фоне темно-серой стены, и даже пыталась заплакать. Скоро она плакала уже по-настоящему, потому что мир вокруг них, кажется, кончался, так бессмысленно и глупо.
В два часа ночи, так и не сомкнув глаз, она вылезла из кровати и спустилась вниз, обследовать подвальный уровень. «Что, интересно, полагается чувствовать в таких случаях?» – думала она. Обычный человеческий ужас. Не присущий больше ни одному живому существу на свете. Он избыточен по отношению к животному страху, он ни на что не указывает, он означает только сам себя.
У двери в комнату Ника ей кивнул солдат. Внутри горел свет. Другой часовой, у дверей склада, замялся при виде ее – по правилам она должна была прийти в сопровождении старшего офицера, – но вокруг все рушилось, а значит, и протокол тоже.
– Лучшие идеи всегда приходят ко мне по ночам, – сказала Анна, и солдат взглянул на нее с такой надеждой, что у нее невольно сжалось сердце.
Она перебрала свои образцы. Порылась на полках в поисках оборудования, которое могло принадлежать Перри. Посмотрела съемки подопытных животных. Собаки выли на дне рвов. Вызвав на экран изображение аудиодорожки, она растягивала звуковые пики, соответствующие их горестным воплям, но никаких шепотов так и не увидела.
Анна уже шла к себе, когда свет под дверью у Ника снова привлек ее внимание, и она попросила солдата впустить ее в наблюдательный отсек. Тот долго не мешкал.
Перри менял картинки на раздвижном экране, а Ник сидел на кровати и смотрел. Перри был в костюме химзащиты, но без шлема. В глазах Ника стояли слезы.
Она узнала лица на экране.
– Лаи, – говорил Ник. – Биргит. Террелл. Где вы их взяли? Это не мои фотографии.
– Я же тебе говорил. Я нашел аккаунт твоей подруги.
– Но те тоже искали…
– Значит, я ищу лучше, чем они. Знаешь, на что я обратил внимание в твоем файле? Там нет никакой информации непосредственно от Биргит. Она пользовалась секретным анонимным аккаунтом и лучше разбиралась в онлайн-безопасности, чем мы думали.
– Она много в чем разбирается, – сказал Ник.
– Часть информации была удалена с ее аккаунта. Но я хочу кое-что тебе показать.
– Но это же ее личная…
– Я хочу, чтобы ты объяснил мне, что мы тут видим.
По экрану замелькали изображения Ника и его друзей – вот они пьют в барах, вот взбираются на горы, вот гримасничают перед животными в клетках.
– Это Шотландия, – сказал Ник. – Там мы и познакомились.
Сырая туманная долина. Камни и песок, затянутый ползучими сорняками. Портрет Биргит, снятый ею самой, – она стоит под огромным утесом, а вокруг бушует ветер.
– Где это?
– Не знаю. Она часто уходила гулять одна. Говорю же, она вечно что-то рассказывала, искала какие-то каменные круги, всякую всячину. Говорила, что знает кое-какие тайны. Иногда неделями пропадала где-то в одиночку. После мы встречались с ней в Эдинбурге.
Серый каменистый откос, редкие кустики дрока. Биргит разглядывает крутой кремнистый склон. То, что Анна приняла поначалу за озеро с островом посредине, было, как она теперь видела, каменной постройкой в окружении широкого рва. Замок. Еще один его снимок. И еще. Видимо, Биргит долго кружила по его развалинам.

Анна позвонила полковнику. Тот, судя по голосу, не спал.
– Я приду к вам в офис, – сказал он.
Появившись, он сразу подошел к окну и долго и устало глядел на улицу.
– Сегодня мне пришлось избавиться от Кольерса, – произнес он.
– Мне очень жаль, – сказала она. – Правда, я не знаю, кто такой Кольерс.
– Знали, – ответил он без всякого осуждения. – А он знал вас. Вы часто встречались с ним на воротах. Сегодня утром он проснулся и увидел вокруг своей койки ров.
– Господи!.. Почему вы мне не сказали? Я могу взять образцы…
– И что, это поможет? – Полковник встретил ее взгляд. – Образцов у нас и так много, а вот к пониманию мы не приблизились ни на шаг. – Он отвел глаза. – Его забрали. Инфраструктура еще не полностью развалилась, так что я смог послать сообщение. Они приехали. Не знаю, как долго, по их мнению, все еще будет работать. Настанет время… – Он замолчал и поднял обе руки.
– В книгах про войну, – сказала Анна, – часто пишут, что людей заставляли самих рыть себе могилы, как будто это самое худшее. Как будто хуже и быть не может.
– Верно, – подтвердил Гомес. – Не может.
Она рассказала ему обо всем, что видела: какие вопросы задавал Перри, и как на них отвечал Ник. Потом взяла телефон, который уже не был телефоном, но фотоаппаратом еще остался.
– Я сняла это через стекло, – сказала она. – Послушайте, я знаю, мы уже были везде, где побывал он. Но посмотрите, вы видите, где она стоит?
– Это что, замок?
– Это не Ник должен был стать Объектом Зеро, а она. Может, мы сможем что-то понять, если исследуем настоящий источник проблемы. Может быть, даже найдем лекарство. Перри наверняка захочет отправиться туда, вы же понимаете. Это его работа, а у меня – моя. Вы можете отправить меня в Шотландию? Что вы здесь видите, полковник?
– Я вижу замок. Вижу ров.
– Вы же слышали про птичий грипп, – продолжала она. – Болезням и раньше случалось перескакивать границы видов. – Она перелистала изображения старой крепости в окружении воды. – Вы видите крепость. А чего вы не видите ? Будь это искусственный ров, через него был бы мост. Вы не видите подъемного моста.

– Никуда не уходите, – сказал полковник. – Я сам с ним поговорю.
Анна ждала и работала весь следующий день, пока полковник снова не постучал в дверь и не поманил ее туда, где их уже ждало транспортное средство, на заднем сиденье которого расположился Перри.
По главной улице городка они прошли как обыкновенные любители достопримечательностей. Автомобили, припаркованные у приземистых старинных домов, отполировала жесткая пыль пустыни. Траншей видно не было. Людей тоже. Анна была уверена, что они где-то прячутся, те, кто избрал это место своим последним приютом.
– Здесь на всех картинках есть метки, – сказал Гомес. – Так что мы неплохо представляем себе, где это. И, может быть, даже доберемся туда.
– Полковник, – начал Перри смущенно, – у доктора Сэмсон нет разрешения…
– Вы это серьезно? – возмутилась она.
– Бросьте, – отмахнулся Гомес. – Настали последние дни, вы что, не понимаете?
– Я хочу видеть источник, – сказала она. – Я хочу увидеть, где все началось.
– Зачем вам это? – мягко спросил Гомес. – Над чем именно вы сейчас работаете? Далеко продвинулись в изготовлении лекарства, док?
Помолчав, Анна ответила:
– Нельзя вылечить от того, чего не понимаешь.
– Можно, – настаивал Гомес. – В смысле, я понимаю, что вы хотите разобраться. Я знаю. Но лечить все равно можно.
– Это моя работа, полковник, – сказал Перри. – Хотя вы правы, дело срочное.
– Вы думаете, что все дело в земле? – спросил у Анны Гомес.
– Думаю, да, хотя бы отчасти.
Они вошли в закусочную и налили себе теплой содовой, которую нашли в неработающем холодильнике.
– Все равно вам никто больше не отдает приказов, – сказала Анна. – Так неужели вы не хотите посмотреть, чем все кончится?
– С вами я ничего обсуждать не буду, – заявил Перри. – Полковник, почему мы обсуждаем проблему при ней?
– Что мы знаем о том месте на фото? – продолжала она.
– Ничего, – ответил Гомес. – Его нет ни на одной из наших карт.
– Полковник, прошу вас… – снова вмешался Перри.
– А что говорят британцы? – спросила Анна.
– Никаких британцев больше нет, – ответил Гомес. – Англия исчезла, а до Шотландии никак не достучаться. По крайней мере, мне. У вас, кажется, есть прямая линия, Перри?
– При ней я ничего не скажу, – повторил Перри. – И вообще, что мы хотя бы обсуждаем?
– А разве мы что-то обсуждаем? Ник сказал Перри, что у Биргит был план…
– Полковник! Нам с вами надо поговорить об этом вдвоем, с глазу на глаз, – Перри поднялся. – А еще это надо обсудить с моим начальством.
Он вышел отлить, и Гомес с облегчением выдохнул, посмотрел на Анну, помешкал и протянул ей ключи от машины. Она поглядела на них с недоумением.
– Поезжайте, – сказал он. Она подняла на него глаза.
– Что? – переспросила она.
– Он прав. Нам с ним надо поговорить. С глазу на глаз.
– Полковник, я имею право…
– Господи, да идите вы уже! Он, может, прямо сейчас докладывает обо всем начальству. А я думаю так же, как вы, неужели не понятно?
Она выскочила на улицу, где уже дотлевал последний солнечный свет, но на смену ему не спешили огни фонарей. Город был тих: сколько она ни прислушивалась на пути к машине, слышен был лишь звук ее собственных шагов. Она тронулась с места, думая о серых шотландских холмах, о замке, которого нет ни на одной карте, о тайне, которая ждет за его рвом.
Часовые запаниковали, увидев ее в машине одну, без полковника, и долго держали ее под прицелом, бесполезно пытаясь выйти с ним на связь. Наконец часа через два-три горизонтальные столбы света от передних фар показались из-за поворота, и огромный серый «Лексус», вызванный Гомесом с охранного поста по каналу экстренной связи, остановился у ворот, и из него вышел сам Гомес, крупный и внушительный в своей форме, и тоже один.

– Что случилось? – спросила она. – Где он?
Полковник взглянул на нее так, что Анна тут же возненавидела себя за глупость.
– В том городе тоже есть канавы, – просто сказал он.
– А как же его начальство? – спросила она наконец. – Они приедут? Они что-нибудь знают?
– Не исключено, – ответил Гомес. – Поэтому нам с вами пора отсюда сматываться. – Сам он двигался необычайно быстро. В каждом его шаге, в каждом слове ощущалась энергия. – Я уже переговорил кое с кем здесь, на месте. Кое-кому напомнил о старых должках. Командная вертикаль в наши дни держится исключительно на приятельских отношениях.
– И что мы будем делать?
Он протянул ей лэптоп и какое-то досье.
– Это Перри. Вы же исследователь. Вот и исследуйте. Теперь в главной роли вы, док. Может, у вас получится остановить это.
– Что – это? – переспросила она, чувствуя, как в ней поднимается паника. – Я не понимаю, о чем вы…
Он сразу обмяк и даже улыбнулся.
– Господи, – сказал он. – Да какая теперь разница? Все вы понимаете, док. Мы просто составляем друг другу компанию. Лично меня ваша компания устраивает больше, чем его.
«Да ладно, – подумала она. – Просто ты еще на что-то надеешься, вот и все». Она была уверена, что не ошибается, хотя даже не представляла, в чем эта надежда может состоять.
Ник читал, лежа на кровати, когда полковник с Анной вошли к нему. Неужели его ров стал шире? Анне показалось, что да.
– Ты поел? – спросил Гомес. Ник потряс головой. – Ешь. Запихни в себя побольше калорий. Поедешь с нами. У нас осталась одна попытка, последняя. И не буду тебя обманывать – она дастся нам нелегко.

Анна просматривала заметки Перри, результаты его исследований, обрывки идей и предположений. Многое было ей, конечно, непонятно, но ее шокировало то, насколько прав оказался Гомес: в записях действительно то и дело возникало ее имя.
Он узнал ее группу крови, разыскал всю историю ее жизни, оценивал мотивы ее поступков и результаты ее исследований. Он дотошно фиксировал все случаи, когда она входила к Нику, не надев защитного костюма.
Чтобы превратить факты в оружие, Перри не хватило лишь одного: понимания, как их можно контролировать.
– Я не знаю, что с этим делать, – сказала она Гомесу.
– Что хотите, – был его ответ.
«Ты тоже уверен, что все дело во мне, – подумала она. – Что я – ходячий ответ на все ваши вопросы». Эта мысль была ей ненавистна.
По базе наверняка тут же поползли слухи, но полковник действовал быстро и со знанием дела, так что его уверенность вызвала в окружающих трепет и подавила мятеж. Беспорядки, подумалось Анне, начнутся потом, после их отъезда, когда до базы начнут доходить отрывочные приказания из Вашингтона, или где там теперь находится правительство.
На летном поле модифицированный военный «Гольфстрим» уже ждал Гомеса, Анну, Ника и еще нескольких добровольцев, один из которых, по фамилии Адамс, уже махал им из кабины пилота. Все видели, что Анна не надела костюма и что она не избегает контактов с Ником. И поняли это как намек: Барроуз и Кастилло единственные воспользовались средствами защиты, но и они не стали плотно застегивать свои костюмы.
Ник то и дело восклицал:
– Йес-с!
В таком приподнятом настроении Анна не видела его еще ни разу. Он даже перестал ненавидеть своих тюремщиков. Да и они, обсуждая свои планы, спрашивали теперь и его мнения.
В полете она смотрела через кромешную тьму на землю, лишь кое-где припорошенную крупной солью огней – это были новые поселения. Иногда был виден какой-нибудь одиночный огонек, окруженный глубокими траншеями черноты.
– Будем лететь до последней капли горючего, – сказал полковник. – Вы все знаете, что поставлено на карту. Так что держите его.
– Он тоже все знает, – ответила Анна.
Солдаты сидели, пристегнув ремни, в креслах по обе стороны большого, слабо освещенного грузового люка, опутанного какими-то проводами и веревками, обвешанного стальными зажимами. Все, как один, широко раскрыв глаза, смотрели на Ника, а тот стоял впереди и тоже смотрел перед собой не моргая.
– Да, – согласился Гомес. – Конечно знает. Но разве ему не все равно?
– Нет, – ответила Анна. – Теперь нет. Посмотрите на него сами.
Ник ходил по крышке люка – туда и обратно, туда и обратно. В эту поездку он отправился с воодушевлением, которого Анна никогда не наблюдала в нем раньше. Он и шагал теперь как человек, полный сил и энергии.
– Это все из-за той, по чьим следам мы идем, – сказала она.
Восемь часов подряд солнце пронзало своими лучами нутро подвесной камеры, пока самолет трясло над миром. Парень все бледнел. «Первая любовь», – подумала Анна с улыбкой.
– Держи, Ник, – сказала она вслух. Она скормила ему шоколадку, напоила кофе, дала таблеток, чтобы он не уснул, и все это под непрестанные уговоры, мольбы и приказы не останавливаться, продолжать ходить, несмотря на боль в одеревеневших ногах. Когда ему было нужно, его водили в туалет, но запираться там не позволяли.
Он попытался еще раз и снова побледнел.
– Господи! – воскликнул он. Его охватила паника.
Иногда он вдруг пускался бегом вокруг стоявшего тут же военного «Лендровера», и тогда она кричала ему, чтобы он не валял дурака и не переутомлялся понапрасну. Солдаты не сводили с него глаз. Он перешел сначала на шаг, потом пополз. На пятом часу полета он плакал от изнеможения, но двигаться не перестал, не рискнул остановиться ни на минуту, боясь, как бы не зазмеились вокруг его ног предательские трещины, как бы металл не заразился бестелесностью и в корпусе самолета не зазиял ров.
На седьмом часу он повалился на колени и упал ничком, вытянув вперед руки, клянясь, что ни за что больше не встанет. Анна закричала. Дело кончилось тем, что один из солдат, Хенкокс, достал пистолет.
– А ну, шевелись, ублюдок! – закричал он, наклонился и приставил оружие к макушке Ника. – Не то словишь пулю.
Ник пополз.
Когда в светлых шотландских сумерках они сели на заброшенном аэродроме, который заранее выбрали по картам, Ника вынесли из самолета и на руках отнесли по начавшей уже зарастать взлетной полосе к опустевшему зданию. Там он проспал целых одиннадцать часов, а его ров, словно изголодавшись за время его непрестанного движения, материализовался, став еще глубже и шире, чем раньше.

Их разбудил далекий рев военных самолетов и грохот взрывов. Связь с любыми властями отсутствовала.
– Даже если бы и был способ с ними связаться, мы все равно не знаем, кто теперь на чьей стороне, – сказал полковник.
Они открыли карты и с непривычным демократизмом, который всегда возникает во времена хаоса и упадка, принялись планировать свой дальнейший путь. Ник тоже. Он перескочил через свой ров и сел настолько близко к неподвижному центру боевой разведывательной машины, насколько они смогли его вычислить.
– Может быть, все и обойдется, – сказала Анна. – Радиус рва составляет примерно половину длины машины. Так что она займет как раз весь нуклеус, если мы будем держать его строго по центру. Но надо регулярно останавливаться. Иначе нам грозит потеря передних фар и заднего бампера…
– Черт, – проговорил Гомес. – Давайте уже рискнем.
За руль сел солдат по фамилии Шин, он вел стремительно, то и дело резко бросая большую машину в поворот, чтобы обогнуть брошенные трактора и другие автомобили – на дороге их встречалось по несколько штук на милю. В одной крошечной деревушке они пронеслись сквозь баррикаду-зигзаг, а перепуганные местные жители стреляли в них из дробовиков.
Каждые полчаса они делали остановки и выпускали Ника погулять или посидеть на траве, где вокруг него иногда начинала появляться траншея, а Шин тем временем проверял исправность БРМ. Машина казалась вполне надежной, но днем, когда пошел дождь, где-то в ее недрах вдруг натужно заскрипело железо, пол с тошнотворным звуком начал отделяться от бортов в задней части кузова, машина опрокинулась, закувыркалась и, боком проскользив посередине дороги, остановилась.
Все выползли из обломков. Ник кричал, у него была сломана рука. Барроуз сильно порезался осколками. Адамс был мертв – вертящаяся ось ударила его по голове.
– Мать твою перемать! – завопил Шин. Он набросился на Ника так, словно парень нарочно позволил траншее пересечь их путь. Но когда они сели под мокрые деревья и стали перевязывать свои раны, Анна увидела, как вокруг Шина начала бороздкой проваливаться грязь.
– Вот тебе и раз, – сказал тот, неприятно удивленный. – Я заразился.
Это сам Шин, точнее, его первый ров, разрезал машину надвое.
– Я в яме, сэр, – сказал он и засмеялся. Шин не двинулся с места, даже когда Гомес нацелил на него пистолет. Так они и оставили его, сидящим в траншее.

Вшестером они долго тащились пешком, изнемогая под весом снаряжения и полужесткой моторки, которую они обмяли, как могли. Сойдя с дороги, они устроили привал, а утром снова тронулись в путь и еще несколько часов двигались к побережью по местности, которая становилась все более и более каменистой.
– Горелым пахнет, – сказал вдруг Хенкокс.
Они одолели долгий тягучий подъем. За его вершиной земля снова пошла вниз, чем дальше, тем круче, пока не уперлась в плоскую долину, испещренную выходами кремнистой породы.
Анна смотрела прямо в ров, лишенный моста.
– Что они тут, черт возьми, натворили? – проговорила она.
Торчавший из воды земляной холм с большими валунами по краю, где на фото Биргит были отчетливо видны руины замка и его поверженный временем донжон, теперь венчала груда щебня.
Только в одном месте сохранился фрагмент каменной кладки, составлявшей когда-то стену, все остальное было буквально стерто в порошок.
– Похоже, его бомбили, – сказал Гомес.
Темная туча закрыла небо. Анна представляла себе, как бомбы сыпались с борта едва различимого в вышине самолета или вырывались из орудийных стволов корабля и разносили на куски лишенный защиты замок.

Гомес поставил Кастилло, Барроуза и Хенкокса на караул, и те, несмотря на разрушение всех старых связей, не отказались выполнить приказ. Полковник и Анна сели на весла. Ник баюкал руку.
На середине рва он вдруг спросил:
– Вы ничего не слышали? – Наклонился к воде, прислушался. – Вот, сейчас опять…
Анна приложила ухо ко дну лодки. Вслушалась в мокрые шлепки и шелест воды под днищем. Казалось, это некое порождение рва подталкивает лодку снизу, но не агрессивно, а в шутку, из любопытства.
– Знаете, что будет, если посадить инфицированного в лодку? – сказал Гомес. Он уже выволакивал на камни их плавсредство. – Только в маленькую, такую, чтобы уместилась внутри радиуса действия? Ничего. В воде траншеи не образуются.
– Нет, образуются, – возразила Анна. – Вода расступается на глубину и ширину обычной траншеи, точно так же, как земля. Только на ее место все время продолжает поступать другая вода, поэтому ничего не видно.
Вскарабкавшись на высокий берег, они оказались среди груд битого камня – сквозь обугленную землю кое-где уже пробивалась сорная трава.
– Здесь ничего нет, – сказал Ник. – Совсем ничего.
На месте стертых в порошок руин земля просела, образовав углубление, похожее на кратер остывшего вулкана. Анна смогла различить призраки стен, контуры стоявших здесь когда-то строений и входы в пещеры, засыпанные теперь землей, полные средневекового мусора и запаха взрывчатки.
– Не может быть, чтобы Биргит зашла так далеко и отказалась пересечь воду, – сказал Ник. Коснуться камня и что-то получить от него. Прервать карантин безмостного рва, вступить с ним в контакт.
Анна зачерпнула земли. Произвела замеры. Включила лэптоп и стала вводить данные. Полковник сидел, прислонившись спиной к узловатому корневищу, и смотрел на нее. Раз за разом повторяя процедуру ввода, Анна чувствовала, как учащенно бьется ее сердце: она не надеялась понять, но отчаянно желала, чтобы это произошло, особенно здесь, в том самом месте, где все началось. Она всей кожей чувствовала, что это и есть исток, как и то, что сама она была здесь чем-то вроде антигена. Чем-то она здесь определенно была.
Ник сидел на каменном выступе. Здесь, в эпицентре болезни, у стен зараженного замка, земля вокруг него истаивала еще быстрее, чем всегда.
– Это не болезнь, – произнес он вслух, точно подслушав мысли Анны. – Это вирусная адаптация.
Отрывисто затрещали выстрелы, раздался пронзительный крик. Анна распласталась по склону. Ник пригнулся. Полковник подполз к поклаже, выхватил оттуда свое оружие и стал вглядываться в дальний берег.
– Где они? – крикнул кто-то.
Анна тоже поглядела на тот берег и увидела троих солдат – они залегли в заросшей травой ложбинке, прикрытой каменным выступом. Барроуз как раз стрелял, приподнявшись над камнем. Хенкокс судорожно перезаряжал. Кастилло был неподвижен.
Прямо на них неуклюже бежала группа людей, мужчин и женщин, – они тоже стреляли и прятались. Одни были в хаки, другие – в гражданском. Укрываясь за стволами деревьев, они посылали оттуда пули из самого разнообразного оружия.
Люди выныривали из каких-то рытвин, бросались вперед и снова исчезали из виду.
– Они выходят из-под земли, – сказал полковник.
Анна ответила:
– Нет, они просто перепрыгивают соседские траншеи.
Тем временем нападающие притащили какой-то механизм, похожий на лежачий подъемный кран, и установили его за пригорком.
Двое мужчин в рваной военной форме подбежали туда, где залегли Барроуз и Хенкокс, на плечах они несли носилки, в них была женщина. Они опустили свой груз на землю прямо перед камнем, за которым укрылись солдаты. Женщина на носилках не пошевелилась. Барроуз продолжал возиться с ружьем.
Что-то как будто вдруг шмыгнуло в траву подле нее, и Анна даже моргнула от неожиданности – вокруг женщины на носилках и камня, возле которого ее опустили, зиял широкий, идеально круглый ров, полный черной воды.
Хенкокс, бросив винтовку, карабкался из него наружу. Барроуза, под которым как раз и провалилась земля, не было видно. Анна снова моргнула. Вода во рву забурлила. Невозможно было сказать, то ли это порыв ветра сморщил ее поверхность с плавающими на ней палками, то ли скрылся под водой человек с оружием в руках, увлекаемый на дно чем-то невидимым.
– Господи боже, – услышала она голос Гомеса.
Хенкокс сдавался, подняв руки, нападающие смыкались вокруг солдата, держа его под прицелом.
И вдруг Ник закричал:
– Биргит! Биргит!
Анна поглядела на него озадаченно и удивленно.
– Значит, она не села в тот самолет, – сказала она.
– Биргит! – продолжал кричать он. Его лицо выражало удивление и предельный восторг.
И тут Анна наконец услышала шепот – но не под землей, а в воздухе. Огромный каменный обломок легко вспорхнул вверх. Лежачий кран оказался требушетом, и он выстрелил. Снаряд врезался в основание замка, раскидав во все стороны обломки.
Земляная шрапнель окропила Анну. Гомес вскрикнул.
– Биргит! – Ник, выпрямившись во весь рост, размахивал здоровой рукой, как безумный. Еще один кусок скалы пролетел над ними и угодил прямо в полуразрушенную пещеру под крепостью.
Гомес застонал, его голова была в крови. Нападающие водрузили на осадный механизм деревянный бочонок и подожгли. Из бочонка повалил черный дым.
– Биргит, бога ради! – кричал Ник. Он прыгал на месте и вскрикивал от боли в сломанной руке. – Это же я! Я!
Требушет скрипел. Солдаты опустились перед женщиной в белом на колени и стали совещаться, показывая на прыгающего Ника.

Нападающие связали Хенкоксу руки и держали его на берегу. Бочонок они закатили в ров, где тот зашипел, выплюнул последнее круглое облако дыма и пошел ко дну.
Люди Биргит вынесли на берег деревянную гребную лодку, телохранители осторожно опустили ее туда вместе с носилками, сами сели на весла и начали грести. Анна пыталась помочь Гомесу. Он был еще жив, но его рана сильно кровоточила, и он бредил.
Людей на том берегу собралось уже около сотни, они стояли, молча следя за происходящим. В основном все сбились в кучу на исполосованной рвами земле, но были и те, кто стоял поодаль – по одному, парами или даже тройками, в окружении собственных рвов. Владельцы персональных рвов и безровные.
Биргит лежала в лодке с закрытыми глазами. Она не шевелилась.
Один из ее людей уже вытягивал лодку на берег, а другой держал под прицелом Анну и Ника, хотя те были без оружия и с поднятыми руками. Из головы Гомеса натекла лужица крови.
– О, боже мой, Биргит, – сказал Ник. – О нет…
Она была неподвижна, как восковая кукла.

Мужчины понесли тело Биргит к развалинам замка. Ник тихо плакал над ней.
– Мы хотели упокоить ее здесь, – сказал один из носильщиков. Он говорил без шотландского акцента. – Все шло хорошо. Мы никому, кажется, не мешали. Или мешали? Гады вы, зачем вы это сделали?
– Что – это? – воскликнул Ник. – Взорвали тут, что ли, все? Господи, да это не мы!
– Это правда, – подтвердила Анна. – Мы пришли сюда, чтобы разобраться.
– Тогда кто? Бомбардировщики? Она как раз была здесь вчера, когда они прилетели. Она часто тут бывала. Ходила общаться.
«С чем?» – чуть не вырвалось у Анны.
– Она уже возвращалась. Хотела рассказать нам, что делать дальше, как продолжать. Как распространить под землей слово, если мы сможем. Она знала, что ей… – Он умолк.
– Что ей недолго осталось, – подхватил его товарищ. – Рана была серьезная. Мы принесли ее сюда хоронить.
Солнце уже садилось, когда они положили тело Биргит на самую высокую точку горы из щебня. Ник сидел рядом с ней и что-то шептал, солдаты не возражали.
– Кем он, провал его возьми, себя воображает? – тихо спросил один из них.
– Он ее парень, – сказала Анна. – Был раньше.
– И поэтому он думает, что ему сейчас хуже, чем нам?
– Вряд ли он вообще сейчас о чем-нибудь думает, – ответила она. – Что вы собираетесь с нами делать?
Она положила ладонь на лоб Гомеса. По его лицу прошла судорога.
Они явно не знали.
– Мы подумаем, – ответил один. Их тени тянулись через весь берег, точно хотели достать до воды.
Когда погасли последние солнечные лучи, Ник отошел от тела Биргит к обломкам фундамента. Он наблюдал за тем, как ее последователи зажигают огни, готовясь к безмолвным похоронам.
Траншея окружила ее тело в один миг. Анна видела, как почва раздвинулась, и в ней образовался широкий круг с гладкими стенками. Его тоже заполнила черная вода. Анна нахмурилась: тело лежало куда выше ее уровня.
Она слышала, как тяжело, но уже без стонов, дышит Гомес. И шагнула к Биргит и ее рву.
Побежала. Пронеслась мимо солдата, который удивленно вскинул голову, еще прибавила шагу, оттолкнулась от края рва, перескочила на ту сторону и, не удержав равновесия, упала на камни лицом к телу.
– Отойди от нее! – Мужчины подняли винтовки.
– Нет, – крикнула Анна. – Я ничего ей не сделаю!
Она долго молча стояла над Биргит, а та лежала на импровизированном каменном катафалке, и ее белое платье как будто сияло в окружавшей ее сырости и черноте.
Смеркалось, и Анна, опустившись на колени, поднесла ухо к воде с внутренней стороны рва. И тут же почувствовала, как зашевелилась земля под ее коленями. Между ней и телом Биргит поднялись облачка пыли, и почва, сдавленно вздохнув, опустилась там, где под ней просела глина. Линия протянулась в серую пустоту сумерек.
Ник отвернулся и стал смотреть в темноту.
– Эй, – окликнула его Анна.
Она наблюдала процесс самосотворения нового рва – он шел быстрее, чем обычно, но все же не так стремительно, как возник посмертный ров Биргит. Земля, камни, корни растений – все растворялось у нее на глазах.
Это был Ник. Он молчал и не двигался, а его ров подползал ко рву Биргит. Когда они встретились, вода из одной траншеи стала переливаться в другую.
Анна знала о своем иммунитете. Она много работала с инфицированными, но сама оказалась в крепости в первый раз. Конечно, если этот крохотный, опоясанный водой пятачок земли можно назвать крепостью, подумала она, хотя, с другой стороны, если их становится два, то это уже кое-что.
Она села между траншеями, скрестив ноги. «Это не мое», – думала она.
Но что-то поднялось у нее внутри, стало трудно дышать, сердце забилось чаще. «Тогда чье же?» – подумала она.
Ник, живой, смотрел в темноту, а Биргит, мертвая, покрылась новой тенью, когда рвы Объекта Зеро и Объекта Номер Один сомкнулись и слились в диаграмму Венна, обведенную землей и водой. В их пересечении, на островке в форме глаза, сидела Анна.
Без луны, при свете редких звезд, она не видела ничего, кроме расплывчатых очертаний. Пошел дождь, а она все сидела, как будто внутри цепи, бесконечной цепи, звенья которой сомкнулись и наложились друг на друга, очерченные водой.
И в их общей зоне, неуязвимая и отъединенная, ждала она.

Манифест второго разреза

«Ле Параплюи», первая работа нашего движения, написана маслом на холсте чуть больше метра шириной и семнадцать метров высотой. Вообще-то, на нем нет краски, только грунтовка, которая покрывает большие участки так, что местами ее слои находят друг на друга, образуя абстрактные фигуры разного цвета. Несколько окружностей, по паре-тройке сантиметров в диаметре каждая, очерчены волнистыми черными линями, внутри которых розоватые мазки выделены другими цветами, а те, в свою очередь, содержат пятна текстурированного красного с серовато-белыми середками. Между ними повсюду разбросаны линии, зигзаги и полупрозрачные, точно вычерченные, векторы.
На расстоянии двух-трех метров от основания полотна видно скопление более крупных силуэтов с черными или коричневыми краями, похожих на очертания материков. Примерно метром выше фигуры этого второго слоя начинают уменьшаться.
Еще через несколько метров изображение становится почти отчетливым, загрунтованное пространство прерывается теперь лишь отдельными извилистыми линиями, узкими, словно ленты, серебряными стрелками и щепочками. Наконец, в верхнем левом углу полотна мы видим коллекцию расположенных совсем рядом друг с другом, почти переплетающихся зеленых штрихов, коротких и тонких, а вокруг них – чуть более толстые коричневые линии.

Выберите работу, на основе которой вы будете писать собственную. Отныне это оригинальное произведение будет называться трупом .
Теперь, когда мы входим во вторую фазу нашего движения, различные отколовшиеся от нас группировки основывают свои коллажи на малоизвестных оригиналах Райли, Матта, Гештоффа. Мы презираем такие псевдорадикальные эксперименты. Наше искусство просто обязано быть репрезентативным, без этого оно ничто.
Конечно, мы никоим образом не настаиваем на происхождении от фотореалистического искусства. Однако для наших целей необходимо, чтобы репрезентативность исходного полотна перевешивала его абстрактность.
Итак, встаньте перед вашим трупом. Включите в себе интуицию наемного убийцы.

«Ле Параплюи» – это изображение пешеходов на парижской улице в дождь.
Это преломление одноименного полотна Ренуара, написанного в 1881–1886 годах, фрагмент, вырезанный задом наперед из этой работы.
Край фрагмента начинается несколькими сантиметрами выше основания оригинала, затем идет абсолютно параллельно полотну и возвращается в картину. Линии, похожие на клетки фигуры, – это поверхности идеально расколотых изображений одежды, зонтов, рук и тел.
Изображение уходит вверх от зрителя, проходя через платья, брюки, кости, деревянное серсо в руке ребенка, головы людей, туда, где над толпой кружат веселые зонтики. Своим дальним краем разрез уходит в крону дерева.

Темп : Резать.
Проведите концептуальную линию через избранный вами фрагмент картины. Она может входить в изображение под любым углом и с любой точки зрения, главное, чтобы она пересекала и правый, и левый край повешенного трупа. Правильно говорить именно так: «повешенного», поскольку произведение искусства воспринимается нами в аспекте умерщвления.
Ваша задача – изобразить поперечный разрез вашего трупа.

Рассечение фрагментов картины Ренуара, обнаружение их скрытой стороны приносит немало открытий. Формы содержат в себе тайны. Крохотный мазок свободно летящего коричнево-серого есть не что иное, как пуговица, оторвавшаяся от слишком туго натянутого плаща и еще не достигшая земли. А это что за тонкая волосяная линия, прилипшая к красному пространству, похожему на гигантскую клетку? Это мужчина несет письмо, но не в кармане, а на груди, прямо под рубашкой.

Таково наше представление самого разоблачительного толка. В нем заключена радикальная эстетическая демократия. Наши работы уравнивают любую материю внутри поля трупа.
Также они раскрывают агентов, присутствующих в трупе всегда, но до сих пор скрытых. В оригинальной работе они спрятаны за другими вещами, невидимы, но мы высекаем их из их укрытия с беспощадной решимостью. Мы обнажаем их внутренности, показываем самую их сущность.
До тех пор, пока существует хоть малейшее отклонение от планарного метода сечения, описанного раньше, нет ничего зазорного в том, чтобы основывать резку на образе, уже подвергшемся вивисекции ранее. Именно повторяемость и завоевала нашему методу славу удаленного зрения.
Потому что все повторяющиеся работы, включая и те, что списаны с одного трупа, а на самом деле, по незнанию, друг с друга, трактуют все элементы одной и той же сцены одинаково. Только третье слайсирование трупа обнаружило за дальней деревянной ножкой, в месте, прежде невидимом для зрителя, замысловатый комочек черной органики, и всем исследователям пришлось согласиться, что, когда в 1889 году Ван Гог писал знаменитое «Кресло Ван Гога», за его ножкой на полу кухни сидел жук.
Слайсированный метод письма викторианских натюрмортов показал овальные срезы из кожи, мяса и костей – за дверьми в момент письма прятались дети. Тонкие серебристые линии пересекающейся стали в тени дерева, которые десятилетиями принимали за трости, оказались шпагами. Новый метод письма служил раскрытию преступлений – в чемоданах обнаруживались яркие пятна драгоценностей. Серо-коричневые пятна рыбьей крови под днищами лодок.
Однако важнее всего в искусстве слайсированного письма оказалась трансформация темного искусства в черную магию, когда на полотнах начали обнаруживаться такие образцы плоти, такие мышечные препараты вокруг костяных спилов, такого цвета и такой формы, какие попросту не могли существовать в реальности. К примеру, в ночных пейзажах кисти Джона Эткинсона Гримшоу что за светящиеся мембраны и человекоподобные осколки ребер видны за облаками? И что это за огромные пятна из крови и перьев по обе стороны от них?
И это повторяется из картины в картину. Только мы можем постичь, кто еще, кроме нас, невидимо обитает в наших галереях и в нашем мире.

Среди зеленых и коричневых пятен в верхней части «Ле Параплюи» есть еще один сгусток красочных пятен, который отказывается поддаваться расшифровке. Это что-то мускулистое, жилистое, пронизанное извивами кровеносных сосудов.
Что-то живое, хотя и не животное, затаилось в кроне того дерева и смотрит оттуда на нас.

Коувхит

Несколько ночей прошли в Данвиче, где хозяйка небольшого хостела без конца твердила им о том, как им повезло найти комнату. Гуляя по пляжу и давая дочке поглядеть на зимующих гусей через бинокль, такой тяжелый, что она каждый раз начинала хохотать, он радовался, что они именно в Данвиче, а не в Саутволде и не в Валберсвике. Там куда больше народу. По вечерам они покупали себе жареную рыбу с картошкой или ели в каком-нибудь пабе. Ночью, когда она засыпала, он без пароля влезал в соседский вай-фай, читал сообщения и проглядывал форумы.
В четверг он разбудил ее, когда она заснула. Была почти полночь.
– Вставай, детка, – сказал он ей. – Только тихонько. Нам надо никого не разбудить.
– Ненавижу тебя, – проворчала она в подушку.
– Я знаю, – сказал он. – Вставай. Телефон оставь здесь.
На дорогах было спокойно. Но Дуган все же решил поехать кружным путем, через Блитборо, по шоссе А145 до Уггесхолла, мимо поселков дорожных рабочих там, где расширяли проезжую часть.
– Куда мы едем? – спросила девочка, но только один раз. Она сидела, нахохлившись, но просить его включить в машине печку ни за что не стала бы.
Рентхам лежал на западном краю зоны безопасности. Она продолжалась на север вдоль трассы А12 и на юг вдоль В1127 до Саутволда. В пределах этих границ при свете дня еще распахивали и засевали поля кормом для животных, и дороги почти все были открыты, но это, честно говоря, было скорее исключение, чем правило; с наступлением ночи любое передвижение по дорогам без официального эскорта было запрещено. Не охранялся разве что один крошечный треугольник, гипотенузой которого служила шестимильная береговая полоса со средней точкой в Коувхите.
У паба к югу от Рентхама Дуган остановился. Открыл дочке дверь, прижав к губам палец.
– Пап, – сказала она.
– Тише, – прошептал он.
Снаружи было пасмурно и ветрено, ночные тени набрасывались на них и снова отпускали все время, пока Дуган искал дорогу через заросли к пограничной канаве. Они пересекли ее молча, затаив дыхание. Оказавшись по ту сторону, они зашагали к востоку, держась краев полей.
– Пап, ну, правда, ты спятил.
У него был с собой фонарь, но он не включал его. Когда из-за туч наконец появилась луна, он остановился и засек координаты.
– У них же ружья, – сказала она.
– Поэтому ш-ш-ш.
– А что они с нами сделают, если поймают?
– Скормят волкам.
– Ха-ха…
Они застыли, услыхав приближающийся треск вертолета. Луч прожектора скользнул по полю впереди, и от света оно на миг стало как будто твердым.
В воздухе витали запахи. Где-то гуляло эхо. Дуган не стал заходить в деревушку, где еще совсем недавно жили местные и которая была реквизирована у них, правда, почти без шума. Издали они видели светящиеся окна. К Коувхиту они подошли с севера.
У руин церкви без крыши он остановил дочь и молча показал пальцем. Она ахнула. Пока луна, снова выбравшись из-за облаков, скользила над продырявленными и полуобрушенными стенами, девочка не сводила глаз с новой, приземистой церковки, обосновавшейся в нефе старой. Он улыбнулся. Когда она наконец насмотрелась, они продолжили свой путь через кладбище. В могилах не было совсем ничего страшного.
Так близко к волнам земля, по выражению девочки, разухабилась. Хорошее слово для поддержания в ней бодрости духа. В кронах безлистных деревьев этого региона то и дело мелькали безмолвные, непредсказуемые вспышки холодного света. Коснувшись земли рукой, сначала Дуган, а потом и его дочь почувствовали, что почва под их пальцами жирная и скользкая, как будто на нее пролили сливки.
– В какую сторону мы идем?
– Осторожно, детка, – предостерег он ее. – Земля здесь…
– Откуда ты знаешь, что это уже сегодня?
Он ответил не сразу.
– Да так, – сказал он наконец. – Отовсюду понемножку. – Он посмотрел через плечо туда, откуда они пришли. – Есть способы.
– А если они узнают? – Она ткнула пальцем в коттеджи. И закатила глаза, когда он промолчал.
Они продолжали идти по шоссе, миновав знак, который запрещал именно это – ходить по этому короткому участку пути, где асфальт был такой старый, что уже казался частью естественного пейзажа. Вид оттуда открывался прелюбопытный. Пахнуть должно было, по идее, землей, зеленью и морем.
– Смотри! – вскрикнула девочка. Дорога кончилась так внезапно, как будто ее откусили, зазубренный край асфальта повис над пустотой. Дуган следил, как она, крадучись, подходит к нему маленькими шажками. – Там пропасть!
– Море забирает назад все, что отдало когда-то, – сказал он. – Раньше берег здесь был еще больше. Осторожно.
Но она уже предусмотрительно легла на живот в нескольких шагах от края, так что теперь только кончики ее пальцев шарили по асфальтовому обрыву, а взгляд устремлялся туда, где утес переходил в пляж.
– Оно и сейчас продолжает? – спросила она. Голос был еле слышен, она опустила голову так, что ее рот оказался ниже уровня дороги. – Пожирать берег?
Дуган пожал плечами. Подождал, пока она отползет от края и снова встанет с ним рядом, и повторил движение.
Он сказал ей, что часа через два-три они узнают, будет сегодня что-нибудь происходить или нет. Он не стал говорить ей о том, что руководствуется только намеками и неясными слухами, выловленными из новостных сводок. Двое знакомых, его бывшие коллеги, объявили, что будут на следующей неделе в районе Ипсвича, так что не хочет ли кто-нибудь из старой команды с ними выпить? Он не знал, какими они теперь пользуются кодами, но это приглашение плюс зашифрованная болтовня, которой взорвалась Сеть, подсказали ему, что пора собираться в дорогу.
Он взглянул на часы и опустился рядом с девочкой на край разлагающейся дороги. Он сидел, скрестив ноги, она – обняв колени и положив на них подбородок. Ее взгляд был устремлен в море. Его равномерный шум успокаивал их так, словно был специально для этого создан. Было темно, только светила луна за облаками, да изредка из-под земли вырывались непонятные минеральные вспышки. Где-то пела обезумевшая птица, явно не соловей.
Несмотря на несколько слоев одежды, обоим скоро стало холодно. У них уже зуб на зуб не попадал, когда где-то через час, Дуган уловил какое-то шевеление на берегу. Он сделал дочери знак сидеть тихо, а сам навел бинокль на огоньки, рывками движущиеся по пляжу. Три пары фар замерли, перекрыв в темноте друг друга, посылая лучи в море и на берег впереди.
– Это они, – сказал он. – Готовятся. Наверное… – По голосу отца девочка чувствовала, что причина его волнения не в одном только энтузиазме. – Они… мы не зря здесь.
Он не видел ничего, кроме огней на берегу, не слышал ничего, кроме волн. Он сделал небольшую вылазку на разведку, но их, видимо, не заметили. Их утес был далеко от того места, где зажглись огни, и они, незваные гости, сидели на нем в полном одиночестве. Его дочь не сводила глаз с воды. Дуган ждал, что она будет ныть, спрашивать, долго еще, или что-нибудь такое, но она молчала. Двадцать минут спустя она первой протянула руку к волнам, первой заметила в них что-то.
Вертолет больше не появлялся. Слишком от него много шума. Столб света не падал отвесно в воду с небес, не освещал то, что поднималось над волнами далеко-далеко от берега. Только при свете луны можно было различить неясные очертания. Что-то похожее на башню. Сваренный из железных балок шпиль, который поднимается все выше и выше, а с него хлещет во все стороны вода.
Девочка тоже встала. Там была гнутая металлическая конструкция. Покореженная и угловатая, словно скособочившийся строительный кран, который вот-вот рухнет. Двигалась она не равномерно, а спазматически, точно могучими рывками подтягивала себя к суше. Дернется, потом постоит, подумает; потом еще подрастет над водой, уже ближе к суше.
Огни на берегу погасли. Зато теперь вспыхнуло пламя на вершине башни. Мутный огонек вырвал конструкцию из тьмы. Море у ее подножия лежало тихо и словно само отбегало от причудливой громады, черной, угловатой, покрытой многочисленными наростами. Как будто кусок морского дна поднялся вдруг со своего места и, любопытный, вышел на поверхность.
Башню поддерживала платформа. Пламя на вершине сооружения освещало ее бока так, что они видели цемент и ржавчину, железо обросших ракушками пилонов, в воде, наверное, косматых от обжившей их морской растительности, которая на воздухе обвисла склизкой бахромой.
Башня двигалась прямо на Коувхитский утес. То, что наросло на ней в море, не могло до конца скрыть метки явно искусственного происхождения, нанесенные по трафарету предупреждающие надписи. Остатки краски: обведенная в круг буква Н.
Еще один шаг – потому что она действительно передвигалась неуклюжими шагами, – и вся огромная масса оказалась над поверхностью, вода хлестала из нее со всех сторон. Теперь она брела, переступая ногами. Бетонными цилиндрическими колоннами толщиной с дом или с хорошую дымовую трубу каждая. Сначала вперед продвигались две с одной стороны, потом – две с другой. Какие-то трубы болтались с изнанки ее днища, находившегося на уровне крыши многоэтажного дома, их пучки отваливались и падали назад в море. Она несла на себе стальные контейнеры, развалины домов, похожие на трущобы, старые подъемные механизмы, лифты, из провалов шахт которых извергалась черная вода.
В нескольких бросках волны от берега она остановилась. Лизнула воздух языком пламени размером с дом.
– П-36, – произнес Дуган. – «Петробрас».
Под ними один из автомобилей снова зажег фары. Вышка шарахнулась в сторону. Дуган зашипел с досады. Но огни тут же погасли, и, немного погодя, он сказал:
– Ладно, наверное, обойдется.
Платформа остановилась на одном уровне с их утесом. Теперь девочке стала понятна причина ее неуклюжести. Каждая пара опор с одной стороны завершалась горизонтальными распорками, так что ей приходилось двигаться, как четвероногому, поставленному на лыжи. Там, где она стояла, глубина достигала футов десяти, но под ее опорами они казались лужицей под ботинками ребенка. Хотя никакого лица у нее, конечно, не было, все же хотелось сказать, что она повернулась лицом к северу и заскользила-затопала по мелководью вдоль берега.
– Скорее, – бросил Дуган. Они помчались по тропе вдоль края утеса, нырнули в тень живой изгороди справа и продолжали бежать, а вышка нефтяной платформы раскачивалась над кронами деревьев параллельно с ними.
– Затонула в две тысячи первом, – сказал он. – Месторождение Ронкадор.
– Сколько погибших?
– В смысле, утонувших? Нисколько.
– А ты… это первая?..
Он на мгновение остановился, повернулся и взглянул прямо ей в глаза. В тишине было слышно гудение пламени на вышке. Скрежет напрягающегося металла.
– Детка, я никогда раньше ее не видел, – сказал он.
Тропа пошла вниз.
Когда ее отец уезжал, она была еще слишком мала, чтобы придумывать разные истории о его подвигах, гордиться им или бояться. Она помнила только его возвращения, когда он, усталый, измученный человек, осторожно сажал ее к себе на колени, нежно целовал в макушку, дарил привезенные из дальних стран конфеты и игрушки. Когда она подросла и спросила его о том, чем он занят в этих своих поездках, он отвечал так расплывчато, что она почувствовала себя виноватой и решила никогда больше ни о чем его не спрашивать. Не спрашивала она и о его увечьях.
Вышка замедляла скорость. Запах усиливался, воздух и земля под их ногами вздрагивали, и не только в такт ее чудовищным шагам. Дуган замер под деревом в самом конце тропы. Он и его дочь прильнули к древесным стволам и наблюдали за тем, как, покачиваясь из стороны в сторону, приближается к ним нефтяная платформа. Он протянул девочке руку. Она наблюдала и за ним тоже, но его лицо не выразило ни страха, ни отвращения, ни даже минутного испуга.

Осенним вечером в первый год двадцать первого столетия рыболовецкий корабль из Галифакса передал SOS, нападение – связь была нечеткой. Спасатели обнаружили двух травмированных моряков, которые болтались по волнам, зацепившись за обломки. Вместе с ними побережья достигла весть о причинах катастрофы. Власти, как ни старались, не смогли перехватить все любительские видео происшествия.
Это была буровая платформа «Рован Горилла-1». Она стала первой. Не «Пайпер-Альфа», не «Глубоководный Горизонт»; малоизвестная катастрофа. Самоподъемная буровая платформа на трех опорах затонула еще в 1988 году во время шторма в Северном море из-за повреждения корпуса. Изломанная крушением и немало пострадавшая за тринадцать лет под водой, она все же вернулась. Вся какая-то скрюченная, несмотря на свои гигантские размеры, решетчатые ноги выдвижных опор торчат наполовину над платформой, наполовину под ней, уходя в море. На кадрах хорошо видно, как их устремленные в небо верхние части кренятся сначала навстречу друг другу, наподобие рычагов, потом со скрежетом расходятся, опускаясь, как стрелы огромных кранов, и так она идет, выдавливая своими опорными кессонами донную грязь. Словно увечный марсианин, она поднялась с морского дна и пошагала в Канаду.
От ее могучих шагов содрогалось все побережье. Она шагала между строениями, сильными ударами оборванных кабелей и труб, которые болтались у нее под брюхом, напоминая не то плохо обученных змей, не то слишком массивные щупальца, сметая с дороги грузовики и целые цистерны. Вокруг более устойчивых препятствий, укорененных в земле, она обматывала проржавевшие цепи и выкорчевывала их с пути. Морская вода, промышленные химикаты и застоявшаяся нефть текли с нее на каждом шагу, оставляя след промышленной катастрофы.
Она ушла на целых десять миль вглубь континента, где ее наконец встретили военные и разнесли в клочья из пушек. Позже разгромленную ею территорию превратили в мемориальный парк. Фрагменты буровой решено было не вывозить, а оставить на месте – их и сейчас еще можно видеть там, среди цветочных клумб.
Во время всеобщей паники, когда все полетело к черту, отряд Дугана оказался отрезанным на пути взбесившейся платформы, между «Рован Горилла-1», как они потом узнали, и морем. Треть его товарищей погибли. Одни были задавлены насмерть, других разорвало проводами, третьи погибли от взрывов, оставив ему наследство в виде ночных кошмаров и воспоминаний о превращенных в кровавую кашу людях.
Мир еще не успел прийти в себя от случившегося, расследование едва началось, когда «Океанский Экспресс», затонувший в 1976-м – тогда погибло тринадцать человек – и, как все думали, тихо-мирно догнивавший на дне Мексиканского залива, в относительно мелких водах, вдруг тоже встал и зашагал к берегу.
Истребители, поднятые по тревоге с авиабазы Эглин, сумели нанести ему серьезный урон и замедлить его продвижение, а там подошел корабль ВВС США «Карни» и торпедировал одну из его опор. Вышка покачнулась, накренилась и рухнула набок, напоминая рыцаря, вставшего на колени перед победителем. Снаряды «Карни» разнесли ее вдребезги.
Все это Дуган наблюдал с палубы того самого «Карни». Его и еще нескольких товарищей направили на корабль в качестве экспертов, давать советы американским морякам. Но ему еще не раз доводилось принимать активное участие в боевых действиях: и против «Ки Бискайен», которая решила прогуляться до Австралии, и против полуобгоревшей «Си Квест», сделавшей попытку проложить себе путь в Нигерию.
Правительства разных стран, объединившись, создали международную Организацию по борьбе с агрессией нефтяных платформ: в нее вошли ученые, инженеры, теологи и экзорцисты, военные и такие, как Дуган, – ветераны первых встреч. Он хорошо изучил все приемы возвращающихся вышек, научился предсказывать их агрессию, не обманываясь их кажущейся неловкостью. Тем временем его коллеги по ОБАНПу бились, выясняя причины этого внезапно обрушившегося на человечество углеводородного Рагнарёка. Дважды Дугану приходилось высаживаться на кренящиеся, вонючие платформы, чтобы добыть вожделенные крупные кадры, которые, однако, тоже ничего не дали. Ученые пытались понять, кому выгодны эти жертвоприношения и за что так наказан человек. Каким образом покореженные, затонувшие, разорванные на части, сожженные нефтедобывающие платформы исцелялись на дне моря и возвращались назад. Любые платформы: самоподъемные, полупогружные, – одним словом, все, что было когда-то потеряно в море.
Под шквальным огнем тяжелой артиллерии только-только отступила полупогружная «Си Квест», а ОБАНПу уже пришлось бросить все силы против «Оушен Рейнджер», которая шагала по дну Атлантики. Вот почему, когда «Си Квест» после недолгого отсутствия вынырнула снова и продолжила свой прерванный поход на изгаженную нефтью дельту, там не оказалось никого, кто мог бы ее перехватить. Слух об этом настиг Дугана и его товарищей уже на пути в Канаду. Развернув самолет в воздухе, они тут же направились обратно.
Вглубь материка их сопровождали бывшие партизаны ДОДН, бесподобно знавшие местность; правительство Нигерии даже наспех объявило им ради такого случая амнистию. Они шли по оставленному вышкой следу: взрытая земля, затянутые радужной пленкой лужи, треугольные кратеры отпечатков. В ретроспекции приходится признать, что определенные характеристики изуродованного ландшафта уже тогда предвещали еще более страшные грядущие катастрофы, которые восставшие из небытия инженерные сооружения принесут с собой позже.
Уничтоженные когда-то буровые вышки, о которых было точно известно, что они погибли в последние минуты жизни платформы, теперь, хотя и покореженные взрывом, отрастали заново и покачивались себе над пологом леса. Солдаты достигли края просеки, которую протоптала в джунглях «Си Квест». Огонь открыли не сразу, решили сначала понаблюдать.
Повиснув на опорах, толстых от коралловых наростов, «Си Квест» торчала в грязи. Она начала бурение. Бур легко прошел сквозь мягкий почвенный слой и погрузился внутрь.
Долгое время буровая не делала ничего, только иногда у нее под брюхом пульсировала какая-то висячая штуковина. «Нападем?» – то и дело спрашивали офицеры. Но Дуган отрицательно мотал головой. Он просматривал изображения, присланные отрядом «Бета»: «Оушен Рейнджер» приближается к побережью Лабрадора, верхушка его буровой режет воду, как спинной плавник. Устрашающее видео содержало доказательство, которого, оказывается, всем не хватало, хотя никто о нем и не помышлял, – под водой буровые тоже шагают.
Тем временем факел на вершине «Си Квест» почти погас: на его месте возник грязный дымный плюмаж, вроде петушиного гребня.
– Она пьет, – сказал кто-то из солдат, имея в виду содрогания ее насосов. Четыре часа спустя Дуган выслал команду в разведку, а когда вышка не ответила, пошел сам. Во втором отряде разведчиков было тоже четверо. Через одиннадцать часов после начала бурения факел на вышке вспыхнул снова, и она, как бы встряхнувшись, решительно выдернула бур из земли.
Тучей взлетели птицы, которые устроились на ней поклевать поднятую со дна растительность и мелкую морскую живность. Солдаты отступили назад, к лесу. «Си Квест» поднималась на мачтах своих опор, точно невообразимо огромное толстокожее. Она развернулась и затопала назад, к воде, а ее тень плыла за ней по морю тропического леса.
Солдаты ОБАНПа следовали за ней. Старались предупреждать местных. Они сопровождали платформу назад, к морю. Платформа медленно вошла в воду, задержалась ненадолго в волнах и скрылась из виду.

Группа мертвых деревьев торчала посреди поросшего кустами пустыря, словно отмечая своими выбеленными от старости стволами границу Коувхита. Лента сорной травы отделяла море и его берег от Бенакр-Броуд – соленого болота, места гнездовья многих птиц. Туда и направлялся «Петробрас».
Дуган замешкался, и его дочь сразу это заметила. Ему хотелось подойти ближе, но там не было совсем никакого укрытия.
Буровая. Она нагнала их, и девочка перестала дышать. Сразу стало холодно – вышка шагала как будто в окружении собственного микроклимата, источая запахи гниения и частично переработанной нефти. Девочку с головы до ног окутало облако мелких брызг. Огромное строение выбрасывало их фонтанами, словно кит. В один гигантский шаг оно миновало ее укрытие, распугав окрестных суффолкских птиц, шагнуло в трясину и присело, такое монументальное, что трудно было себе представить, что когда-то его не было здесь.
Вышка напряглась. Пулеметной очередью загремели цепи, затрещал панцирь из наросших раковин, показался бур.
Первые платформы выходили на сушу недалеко от тех мест, где затонули когда-то. Но «Интероушен-2» поднялась совсем не на берегах Северного моря, а в гавани спешно эвакуированного Опорто и замерла, раскорячившись над дамбой, точно старая тетка, перелезающая через ограду. «Седко-135Ф» появилась на Галапагосских островах, очень далеко от бухты Кампече. Многоногая баржа «Оушен Принс» всплыла не на Доггер-банке, а в Сардинии. Одним словом, теперь они появлялись где угодно, выходили на сушу, бурили и уходили назад, нанося иногда повторные визиты.
Дочь Дугана отшагнула поближе к гостье. Заметил ли он ее маневр? Он всегда мог сказать, что и глазом не успел моргнуть, как она исчезла. И это могло быть правдой. Она прижалась спиной к одному из мертвых деревьев. Прямо перед ней, точно выброшенный из города огромный дом, громоздился «Петробрас». Дуган окликнул ее шепотом. А она стояла и смотрела, как погибшая и снова воскресшая буровая делает свое дело.
Конечно, он пошел к ней, воодушевленный возможностью покинуть укрытие. Он быстро добрался до нее и тоже стал смотреть сквозь бескорые стволы.
Платформа притихла, пламя на ее вершине почти погасло. Но при этом все ее тысячи тонн мелко, едва заметно дрожали. По заболоченной земле пошла рябь, но круги не расширялись, а, наоборот, уменьшались, сходились к центру, исчезая в той точке, где в почву углублялся бур.
Они смотрели. Прошло много времени, когда Дуган вдруг почувствовал, как что-то твердое прижалось к его спине. Ему еще хватило времени удивиться, как это кто-то подобрался к нему так близко, а он и не заметил, прежде чем этот кто-то заговорил. Видно, во всем была виновата болотная вонь и странное зрелище, которое он наблюдал здесь.
Голос сказал:
– Двинешься – и я тебе мозги вышибу.
Каждый раз, когда потерянные буровые возвращались в мир, люди опытные, видевшие их бурение, утверждали, что оно происходит шиворот-навыворот. Дуган никогда в это не верил: ну, подумаешь, трясется земля, да и трясется. Однако в тех местах, куда устремлялись буровые, никогда не было нефтяных месторождений. Не исключено, что они вытягивали из почвы что-то другое, иной тип питания для себя, однако тоже вряд ли.
– Повернись кругом, – скомандовал голос. Перед ними стоял молодой мужчина в форме, ему было страшно. При виде направленного на него ствола Дуган почувствовал, как в нем пробуждается память мышц, оживают усвоенные когда-то приемы, но у него лишь дрогнули пальцы, и он остался спокоен.
Человек шарил по нему взглядом: гранатомета нет, миномета нет, оружия помельче, и того нет. На олеофоба, задавшегося целью повредить «Петробрас», вроде не похож, на Жаждущего Нефти, пробравшегося сюда, чтобы убить всех тех, кто приехал для изучения или, как они говорят, исследования этого посещения, тоже.
– Ты что за хрен? – Через их головы охранник глянул на вышку, переминавшуюся с ноги на ногу. Говорил он шепотом, хотя Дуган знал – теперь она все равно ничего не заметит.
– Мы пришли просто посмотреть, – сказала девочка тихо. Теперь она брала на себя заботу о нем. – Папа привел меня сюда просто для того, чтобы посмотреть. Мы только посмотрим и пойдем, мы ничего ей не сделаем.
Охранник неуклюже обыскал их. Дуган подсчитывал про себя, сколько раз за это время мог бы его разоружить. Тот ничего не нашел, только бинокль, фонарь и фотоаппараты. Хмурясь, просмотрел сделанные ими снимки саффолкских видов, кукольного театра на улице и разных придорожных диковин. Ничего запрещенного.
– О господи! – выдохнул он. – Ну, двигайте тогда.
Буровая за их спиной сменила позу, и охранник даже вздрогнул от раздавшегося вдруг долгого протяжного чавканья.
– Как вы сюда вообще попали? – напустился он на них, когда все трое укрылись среди живых деревьев. – Вы хоть понимаете, насколько это опасно?
– Извините, это все из-за меня, – сказала девочка. – Мне так хотелось посмотреть на эту штуку поближе, и я просила, просила его, и вот… выпросила. Простите нас.
Парень промокнул себе лоб.
– Вот что я вам скажу, – начал он. – В прошлый раз, когда такая штука выходила на берег в Камбер-Сэндз, знаете, что случилось? – «Адриатика-4». Дуган не произнес этого вслух. – К ней подкрались двое парнишек. Прошли мимо нас, мы не заметили. Хотя зря я это вам говорю. Короче, они баловались. Фотки делали, все такое. И знаете, что вышло? С ними был пес, и вот он подобрался к вышке совсем близко и напугал ее своим лаем. Она полшага сделала. – Он взмахнул рукой в сторону вышки. – И пса как не бывало.
Дуган повернул голову, чтобы взглянуть на притушенное пламя «Петробраса».
– А теперь пошли, – скомандовал охранник. – Надо отсюда выбираться.
Когда под их подошвами заскрипел прибрежный песок, девочка спросила у него:
– Долго еще?
Как раз возле самого залива, за цепочкой впадин, оставленных вышкой на пути к соленому болоту, вспыхнули фары машин. На минуту стали видны и сами джипы, и люди возле них.
– Минимум полдня, – ответил он. – А через пару месяцев все остальные отвалят.
Он даже улыбнулся немного.
– Знаешь, – сказал он, – тебе, может, будет уже неинтересно, ты все-таки великовата для таких дел, но у них тут есть что-то вроде детского клуба. Игры разные, развлечения.
– Ты ведь уже такое видел, правда, па? – Дуган не рассердился, когда она так сказала. Наоборот, чем дальше, тем он больше ей удивлялся.
Несмотря на все свои исследования, сотрудники ОБАНПа были потрясены не меньше всего остального человечества, когда через год после визита на сушу «Оушен Рейнджер» на том самом, еще не пришедшем в себя, побережье Ньюфаундленда, куда вышка опускала свой бур, из земли вдруг выкарабкался целый выводок молоденьких буровых.
Они вылуплялись в темноте, ночью. Стояли, стряхивая с себя грязь. Сначала их покачивало, но постепенно их цементные или металлические опоры твердели. Они походили на крошечные посадочные площадки для игрушечных вертолетиков. Наконец, неуверенно ступая, они заковыляли к морю.
– Какой они величины, а, папа? – спросила она.
– Ты же видела фильмы, – ответил он. – Примерно с меня ростом.
Дуган тогда возвращался в Нигерию. Месяцами ждал возле того места, прикидывал, когда подойдут сроки. И вот наконец мониторы уловили подземное шевеление в почве дельты. Несколько часов спустя, тоже в предрассветной тьме, он наблюдал, как, пошатываясь на неверных ножках, в джунглях выкапываются из земли шестифутовые платформы. Их было семь, и все разные: с домами для рабочих, на опорах, с распорками вроде лыж, с вышками. Покачавшись еще немного, на манер новорожденных телят, они, еще мокрые от просмоленной мешковины, дружно потопали к морю, помахивая стрелами подъемных кранов размером с зонтик.
Он и его помощники поймали тогда две платформы, а остальные проводили до моря. На берегу на них надели специальные метки и отпустили – вышки пошли на глубину, где их еще долго сопровождали дайверы, – конечно, настолько глубоко, насколько дайверы вообще могут опуститься. Двух пленниц отвели в ангар, где их уже ждали громадные емкости с соленой водой. Но те скоро заболели и через считаные дни умерли, развалившись на ржавые обломки и цементный мусор.
Власти Опорто закачали отраву в почву на территории университета, где проводила бурение «Интероушен-2», и земля там стала скользкой и как будто мыльной. Помогло это избавиться от нежелательного потомства или нет, никто так и не понял: когда землю потом перекопали, никаких следов яиц в ней обнаружено не было. Во многих приморских городах вдруг начали появляться новорожденные буровые платформы: выскочив из-под земли, они нервным галопом носились по улицам, пугая прохожих и сея панику.
Прекратить все это могли лишь самые решительные меры, иначе однажды умершие и неизвестно каким образом воскресшие вышки продолжали бы возвращаться, куда и когда им вздумается, и бурили бы где попало. Причем на одно и то же место могли приходить совершенно разные вышки из тех, что, одичав, бродили по дну моря. Можно было подумать, что они принимали решения коллективно. ОБАНП наблюдал за местами для нереста, которых становилось чем дальше, тем больше, а также, насколько это было возможно, вел учет поголовья взрослых буровых, которые скитались по просторам океанского дна и паслись там, словно огромные бегемоты.
– Какие у них тут развлечения, в клубе? – спросила дочь.
– Ну, не знаю. – Охранник пожал плечами. – Например, можно посмотреть на яйца под землей в режиме реального времени. Когда кладку находят, ее частично откапывают и погружают туда камеры, термометры и прочее. Иногда даже можно заметить движение через скорлупу. Еще там есть раскраски, игры и всякая всячина. – Он снова улыбнулся. – Я же говорил, это все для маленьких.
Вышки откладывают яйца, значит, считают многие люди, у них бывает и секс. Какой там секс, черт побери! Это же буровые вышки! Дуган думал, что эта вера служит оправданием того странного зуда, который нападал время от времени на этих гигантов, кочующих по океанскому дну на глубине многих миль. Нечеловеческая порнография, сопровождаемая скрежетом и гулкими ударами, от которых стада китов бросались врассыпную там, где одна вышка взбиралась на другую, а аппетиты обеих были подогреты гидротермальными источниками.
– И никто так и не знает, что происходит с малышами в море, да, папа?
К ним подошли еще охранники. То ли хотели поприветствовать, то ли наоборот. Никого из них Дуган не узнавал. За спинами охраны маячили туристы, которым повезло оказаться здесь, в специально аккредитованных отелях, как раз в то время, когда тяжелая поступь «Петробраса» переполошила чувствительные сканеры.
– Никто пока не знает, – ответил Дуган дочери. – Они ведь еще очень молоды. Они маленькие, а море большое. Им еще расти и расти.
Пока они так болтали, мимо прошла экскурсовод.
– Мы вернемся туда утром, когда она кончит кладку, – говорила она. – Можно будет взять с собой фотоаппараты. Не беда, даже если кто-то забудет отключить вспышку.
Люди вокруг засмеялись.
– В чем дело? – шепнул Дуган.
– Думаешь, это правда – то, что он говорил? – так же шепотом спросила девочка. – Ну, про собаку. Ужас какой…
Она скорчила гримаску. Его взгляд был устремлен не на вибрирующий «Петробрас П-36», сидевший цементной задницей в болоте, не на его бур-яйцеклад, впрыскивающий черные маслянистые яйца прямо в почву Англии, а на море.
– Может, он просто хотел нас попугать, – добавила она.
Дуган обернулся и проследил всю длину коувхитского побережья, сколько хватило глаз. Нет, отсюда их было не видно, но он смотрел в сторону кладбища и приземистой башни Святого Андрея, где под защитой средневекового скелета в церковке поменьше еще продолжали идти службы, хотя старая, величественная церковь давно уже пала жертвой времени, гражданской войны и экономических кризисов, и против ее окончательного разрушения никто не возражал.

Джанкет

Даниель Кейн вышел из спортзала в два часа сорок пять минут в четверг, в начале августа. Зашел в продуктовый на Авалон-стрит, у поворота на Престон-авеню. Продавец помнит, что он покупал сок и арахисовое масло. В два пятьдесят семь он вышел и двинулся в направлении квартиры, где проживал последние семь месяцев.
Ходьбы до нее было минут двадцать. Он много раз проходил этот путь пешком. Но в тот день Даниель Кейн, самый модный и самый противоречивый сценарист Западного побережья, так и не добрался до дома.
Все это вы знаете. Как знаете и каждую подробность исчезновения Кейна. Кто этого не знает? И что будет дальше, тоже, конечно, знаете. Иначе зачем вам это читать? Разве не затем, чтобы посмаковать детали?
Сейчас вы их получите.

В этом году она входит в пятерку самых фотографируемых женщин мира, и все же, когда она появляется, проходит несколько секунд, прежде чем мы понимаем – это и есть она, Аби Хемпель.
Прошло всего несколько недель с премьеры фильма, который мгновенно сделал ее кинозвездой первой величины. С тех пор, какие бы тряпки она на себя ни напялила – Александр Вонг, Родарт, Вествуд или винтаж, – ее темно-коричневые волосы всегда были уложены одинаково: в стиле, который журнал «Вог» уже окрестил «сдержанной свирепостью». На первый взгляд старомодно, на самом деле ничуть. Пробор слева, длина до плеч. Напоминание о прославившей ее героине, на которую Хемпель, несмотря на их разницу в десять лет, большие, глубоко посаженные глаза, кустистые брови, бледность и кривоватую усмешку, удивительно похожа.
Но молодую женщину, которая выходит сейчас на сцену перед нами, почти нельзя узнать. Откуда взялся темно-серый брючный костюм? А это что, загар? И куда подевался боб?
Кажется, кому-то надоело продаваться.
Аби разглядывает нас сквозь очки в простой оправе. Она изучает философию в Сорбонне, и по ней это видно, хотя и не слышно.
– Когда я только прочитала сценарий, то сразу подумала: «Вау», – говорит она. Мы строчим за ней так, словно она сообщает нам бог весть какие откровения, а не такую же чушь, как все остальные. – Он показался мне очень умным, необычайно забавным, хотя и мрачным. И уважительным.
Вот оно. Я и пара моих приятелей-журналистов – расслабьтесь, парни, я не собираюсь называть здесь ничьих имен – переглядываемся и делаем на полях наших чек-листов маленькие пометки. По двадцатке с каждого. Играем в бинго.
Кто делал за нее трюки? Она напруживает бицепс – мы смеемся.
– Не все, конечно, – говорит она. – Джон решил экономить на компьютерной графике. Хотите знать, кто делал сцену, когда мой персонаж прыгает с крыши музея? Это отличный каскадер, женщина по имени Габриэль Бинг, она это делает. А я только глянула, как она готовилась к прыжку, и подумала: «О нет, это не для меня». Но я тоже старалась как могла. В детстве я занималась гимнастикой, а еще у нас на съемках был отличный тренер по крав-мага. Мне хотелось самой участвовать в сценах драк. Так что пришлось-таки дать Томми по роже.
Мы снова дружно смеемся, словно нанятые.
Не приходила ли ей в голову мысль о том, что сценарий может быть воспринят неоднозначно?
– Если честно, то нет. Мы все так удивились. Я глубоко уважаю позицию каждого, кому не нравится то, что мы сделали, но я могу сказать только одно: ни у кого из нас не было намерения нанести кому-то оскорбление. – Бз-з-з-з: вот и еще один звоночек. – Скорее, мы отдавали дань.
Интересно, смогу ли я получить за это двойное очко? Она говорит с благовоспитанной откровенностью, так что ей поневоле почти веришь.
Как вам понравилось работать с Даниелем Кейном?
Вот оно – то, чего мы все ждали. Она слегка ерзает на стуле.
– Я с ним почти не работала, – говорит она. – Он был на площадке, несколько раз вносил изменения в сценарий. Пару раз мы вместе обедали. Он был приятным парнем. То, что случилось потом, – это абсолютная трагедия, и я глубоко сочувствую всем его родственникам.
Что бы вы сказали тем, кто настроен против вашего фильма?
– Я бы сказала: не ходите его смотреть.

Здесь я немного отвлекусь и, рискуя навлечь на себя ваш гнев и даже потерять работу, скажу, что ваш покорный корреспондент был одним из тех немногих счастливчиков, кому удалось получить регистрацию на короткую беседу тет-а-тет с Хемпель. И что он ею не воспользовался. Отдал свой жетон другому. (На здоровьечко, читатели «Шлоко-терапии»!)
Не переключайтесь. Надо было поработать, позвонить кое-кому. Одних попугать, других, наоборот, очаровать. Сейчас пребываю на стадии: «Официально ничего сделать не могу, но переговорить кое с кем можно, так что обождите, я перезвоню».
Друзья Даниеля подняли шум, когда он продинамил две важные встречи за два дня. Но копы не заинтересовались. Подумаешь, еще один молодой богатый бездельник устроил себе самоволку в этом городе удовольствий! Вертолеты остались на земле.
Три дня спустя Никки Финки получила анонимный звонок с номера, который так и не удалось определить. Какая-то женщина заявила, что она говорит «от лица всех жертв Даниеля Кейна», что «его преступления не забыты» и что «справедливость восторжествовала».
Копы помрачнели.

Нас везут через весь город. Джонни Д. дает свои интервью совсем в другом отеле. Ходят слухи о «творческих разногласиях».
– Да ладно вам, – говорит Джонни. – Аби великолепна. Вы ведь ее видели? Значит, сами знаете, какую отличную работу она проделала. – У него вид человека, которому сильно хочется закурить. – Разумеется, на таких проектах, как наш, редко обходится совсем без разногласий, но…
Как он прокомментирует то, что говорят о сцене у канала?
– Да, я слышал. Якобы я заставил ее просидеть в воде всю ночь, пока мы не отсняли сотню дублей, и она заболела пневмонией, так, что ли? Так вот, я даже отвечать не буду на эту чушь.
Нас обо всем предупредили заранее. Ни одного вопроса о Даниеле Кейне.
Как можно собирательно обозначить всех журналистов, присутствующих на одном публичном мероприятии? Пустобрехи? Рупор общественного мнения? Или просто – рупор?
Но даже самая доброжелательно настроенная толпа обладает какой-никакой коллективной хитростью. Поглядеть на нас со стороны, так вы бы подумали, что мы сговорились, так точно мы все разыграли. Сначала несколько легких подач – творческие влияния, лучшие моменты, забавные истории на съемках, бла-бла. Затем настала очередь вопросов о протестах. Женщина из журнала «Синема» спрашивает о заявлении Яд ва-Шем.
Джонни прекрасно знает, как вести себя задиристо, не сказав при этом ни одного по-настоящему оскорбительного слова. Только не подумайте, что его сильно заботит, как бы не оскорбить кого-нибудь ненароком: в конце концов, этот парень прорезал свои кинематографические зубы в скандально знаменитой «НоуЛак Студио»; а его первый фильм, «Ограбь мою могилу», чуть не запретил Британский парламент. Это он приложил руку к «Человеку стереотипов» и «Всеобъемлющему молчанию».
И все же сейчас он осторожничает. Весь его ответ – это одно сплошное «глубокое уважение к затронутым нами болевым точкам» – похоже, мы либо слишком много выпили, либо чересчур осмелели, потому что это даже вызвало смешки в наших рядах, – «забота о возможных последствиях» и внимательное отношение к «сакральным текстам».
И тут это случилось. Многие из нас кинулись проверять мобильники. Групповая рассылка, одно слово: «Бинго!»
Не скажу, кто из нас тогда выиграл. Точно не я.
Наконец кто-то задает вопрос. Неизбежный, хотя и запрещенный. И задал его тоже не я, хотя, если бы никто так и не осмелился, я бы решился.
Что вы скажете о Даниеле Кейне?
Джонни отмахивается от пиарщика, который уже лезет на сцену.
– Даниель был мне братом, – говорит Джонни. Отличные получатся снимки: похоже, он по-настоящему завелся. – Он был мне как брат. Восемь лет назад он пришел ко мне с идеей этого фильма, и я тогда сказал ему: «Если сделаешь его с кем-то другим, навсегда станешь моим врагом». Так что давай, мужик, выкладывай, что тебя интересует? Жалею ли я, что сделал это кино? Ни хрена я не жалею. Это фильм Даниеля. Жалел ли сам Даниель, что его сделал? Ни хрена он не жалел. Жалею ли я, что он умер? Да, на хрен, еще как жалею. Считаю ли я, что он напросился? Ты ведь это хотел спросить, да, мужик? Так вот тебе мой ответ: пошел ты на хрен! Понял? Объяснения нужны? Ни на что он не напрашивался… Кого ты представляешь, а? «И-нет»? Из Тель-Авива, значит? Ну, тогда послушай: Даниель гордился тем, что сам был евреем. Этот сценарий продиктовала ему любовь. Любовь, сострадание и искренность, и никакой больной на всю голову ублюдок ничего не сможет тут изменить.
Слушая его, впору забыть, что рекламирует-то он обычный боевичок. Забыть о том, что это товар, который делает определенные сборы в прокате, о том, что по его мотивам будут созданы видеоигры.
Журналист что-то бормочет себе под нос.
– Что ты сказал? – орет ему Джонни.
– Наполовину, – повышает голос газетчик.
Драка, которая тут начинается, большинству из нас кажется нисколько не срежиссированной.

Не знаю, на чьей стороне там было преимущество, но копы, которые скоро появились, так же скоро и убрались. Сие небольшое осложнение нарушило, однако, ход пресс-конференции, что мне, как вы уже поняли, было абсолютно по барабану: все равно я провожу свои дни, посматривая кейниану на Ютьюбе. То интервью для «Фэнг-Квортерли», где он показывает голую задницу фотографу; тот случай, когда он плеснул холодным коктейлем в щенка на мотоцикле (это была не подстава – Кейн как раз ехал повеселиться с победительницей конкурса «Всеамериканская старлетка»); интервью с подростками-готами на кладбище.
– Раньше здесь были только мы, – говорит белолицый парнишка, глядя себе под ноги. – А теперь всякая шваль хочет урвать от него кусочек. Приходят сюда по ночам, когда никто не видит, и тащат отсюда все, последнее барахло уносят. Нельзя так делать. Из-за них теперь тут камер понаставили, дронов и вообще фигни всякой, чтобы следить за нами.

Тот парень, из «И-Нет», был настоящий идиот. Мать Даниеля была еврейкой, значит, он тоже был еврей. Вообще, весь этот унизительный словесный пинг-понг начался еще до его смерти. Одни говорили, что его семья была исключительно светской, другие возражали, что ему провели бар-мицву. Одни говорили, что он не интересовался иудаикой, другие твердили, что он часто говорил на идише. Одни говорили, его мать была еврейкой, другие возражали: еврейкой у него была только мать. Так держать, ненавистники.
В одном видео, которое еще за несколько лет до смерти Даниеля собрало миллионы просмотров в Интернете, он, пьяный в зюзю, честит своего брата Джейкоба: «Ах, ты, поц несчастный! – орет он, пока официанты суетятся вокруг, стараясь его успокоить, а его брательник сгибается пополам от смеха. – Я тут усираюсь от страха. Мешугенех ты сраный!»
Не менее известна и контрпередовица в «Нью-Йорк Опинион», опубликованная всего за неделю до смерти Кейна. Она называется «Ухмыляющийся пистолет».
«Поглядите на этого парня, – написано в ней. – Он, конечно, знает слова. Но послушайте его, понаблюдайте за ним. Посмотрите, как он ломает голову, лишь бы выдумать что-нибудь новенькое. И не из любви к еврейству (что это такое, спросите у бабули). Знаете, кто еще любит вот так перекатывать во рту словечки? Насмехаться? Глумливо лыбиться?
Я вам скажу кто. Религиозные фанатики. Наш милый мальчик – просто доморощенный антисемит. Что бы там ни говорила его мамочка».

Джанкет – это машина. Дистрибьютор завозит партию изголодавшихся журналюг. И тут мы получаем супер-пупер размещение (о-о-о!), жрачку, какая нам обычно и не снится (а-а-а!), а заодно возможность прикоснуться к звездной пыли (у-у-ух!). И все это, чтобы мы были благодарны. То есть жали ручки кому положено, вовремя нажимали кнопочку записи, вставляли цитатки, с трепетом подбирали крохи самородного дерьма, известного как «закрытая» информация, и пережевывали всем давно известные, тщательно просеянные сплетни.
Да, работенка, положим, не из благородных, но ведь зато и не торговля оружием. И как человек, который проводит свои дни в обществе кружки паршивого кофе и пачки печенья, я действительно благодарен за хороший буфет и за мимозы. Нет, правда. И, прошу вас, не выбрасывайте меня из вашей личной картотеки нужных людей только потому, что я оказался не таким честным парнем, как вы полагали.
Но если бы мне пришлось выбирать между услаждением своих вкусовых рецепторов на мероприятиях муниципалитета (потерпите еще немного) и интервью с очередной горячей штучкой, которая расскажет, до чего же суперски было работать с таким-то и таким-то, тогда мой выбор, конечно, ясен.
Хотя, если честно, в последнее время я уже начал биться головой о стену. Может, зря я отказался от той вечеринки с коктейлями?

Во второй части фильма есть сцена покушения на персонажа Сэма Денхама, ученого по имени мистер Хэнк. Убийцы уже совсем близко, они буквально окружают его, а он самозабвенно отчитывает своего помощника: «Ах ты, поц, – говорит он. – Ах ты, мешугенех проклятый».
– Теперь вы понимаете, как давно Даниель начал работать над этим сценарием? – говорит Карл Бойер. – Фильму еще не дали зеленый свет, когда в Сети появилось то видео с ним и его братом, а он уже, очевидно, все написал. Тогда он воспроизводил свои собственные строки. Цитировал свой сценарий. Обживал свой нарратив, в полном согласии с традицией. И при полном уважении к словам и истории. Всякий, кто видит в этом лишь проявление ненависти Кейна к самому себе, просто дурак. В техническом смысле. – И он поднимает бровь.
Бойер преподает культурную антропологию в университете Санта-Крус. Он автор «Чтения знаков на оси времени» и «Упс! Перевертыш». Стены его кабинета увешаны постерами к разным фильмам: «Касабланка», «Последний дом слева» – по-моему, это нигерийский ремейк «Кровавого пляжа».
Бойер протягивает руку и нажимает кнопку записи.
– А теперь давайте посмотрим, в чем заключается смысл этих слов, – говорит он. – Что мы вкладываем в понятие еврейства… Эта сцена насилия – шедевр в своем роде. – Я чувствую себя студентом, который сидит на лекции. – Она так же хороша, как сцена в вестибюле из «Матрицы», больничные эпизоды в «Круто сваренных» или эпизод в ресторане из «Крадущегося тигра». Да нет, черт побери, она даже лучше! Будь это совсем отстойный фильм – а он, разумеется, не таков, – за одну эту сцену его можно было бы причислить к киноклассике.
Он нажимает кнопку запуска на своем лэптопе, и мы смотрим.
Мистер Хэнк кончает орать. С последним его словом наступает долгая тишина, в которой движутся, приближаясь, вооруженные люди. Молчание длится так долго, что зрителям становится не по себе. «Неожиданная ложка Тарковского в ведре попкорна», – так прокомментировал этот эпизод обозреватель из «Эмпайр».
Над самой головой Хэнка очень медленно, и по-прежнему без единого звука, взрывается тучей стеклянных брызг окно. Полностью объятый пламенем человек совершает головокружительный прыжок в нутро полуразрушенного склада, приземляется прямо перед двумя стариками и в последние секунды своей жизни успевает с грацией балетного танцора вырубить пятерых вооруженных до зубов убийц в серой форме.
Даже если афисионадо кинематографической брутальности из вас никакой, увидев эту сцену, вы наверняка поймете, что имел в виду Бойер. Многочисленные противники этого фильма, и те признают его правоту.
– Посмотрите внимательно, – говорит Бойер. – То самое пламя, которое сжигает его самого, он использует против своих врагов, поджигая запальный шнур, который ведет к взрывчатке. Чтобы спасти день. Если это не кажется вам невероятно сильным аргументом, аргументом в пользу человечности, то мне больше нечего сказать.
Серьезно он или шутит? С такой-то покерной рожей, как у него, разбери попробуй.

Случилась странная вещь.
В ратуше я вытянул пустышку. След, по которому я шел, простыл.
Наверное, там уже на каждом рабочем месте, у каждого компьютерного монитора висит желтенький такой стикерок с моей фамилией и большой красной буквой Х.
И вот, когда я уже начинаю раздумывать, не пора ли мне поменять тактику решения криминальных загадок, на мой телефон поступает звонок. С неопределенного номера.
– Я слышал, вы там вопросы задаете, – говорит голос из трубки. – Я работаю в Бейт-Олам. Могу рассказать вам кое-что.
Я хватаю ручку и начинаю строчить за ним с такой скоростью, точно я Бернстайн и Вудвард в одном лице, тарахтя при этом в трубку: да, да, конечно, никаких имен, разумеется, я понимаю, в какое положение это поставит моего собеседника, нет, я пока не знаю, где этот бар, но я его непременно найду.

– Слухи об этом фильме стали доходить до нас еще пару лет тому назад. – Роберт Фоксер, глава отделения Антидиффамационной лиги в Лос-Анджелесе, откидывается на спинку своего кресла и складывает ладони домиком. – Должен вам сказать, что, когда мы услышали о нем впервые, я даже подумал, что это какая-то ошибка. Я просто не мог поверить своим ушам. «Глупая шутка», – подумал я. Даже на календарь посмотрел – уж не первое ли сегодня апреля.
Он качает головой.
– Весь этот фильм, – говорит он медленно, – не более чем коллекция замшелых, исполненных ненависти стереотипов. Штрейхер мог бы гордиться такой. Это самый шокирующий, самый отвратительный, наиболее антисемитский фильм из всех, которые я повидал за все двенадцать лет на этом посту. И подумать только, что этот фильм снят в Америке, на американские деньги… у меня просто нет слов.
А как же все эти еврейские подростки, для которых фильм стал своего рода пробным камнем? Разве он не слышал о таких организациях, как Джу-дас и Хиби-Джиби, которые устраивают его громкие полуночные показы и собирают тематические костюмные вечеринки?
– Они не правы. – Он пожимает плечами. – Считают, что я устарел? А быть против ненависти и расизма тоже устарело? Тогда да, тогда и я устарел.
А как же быть со свободой высказывания?
– Свобода высказывания не распространяется на разжигание ненависти. А это разжигание ненависти. И скажу вам без всякого смущения и колебания, мы прикроем этот фильм. Любыми доступными нам средствами.
Любыми?
Фоксер вздыхает и закатывает глаза.
В этом году по миру прошла кампания, которую ее вдохновители назвали «панк-седер». Знаете, для кого они оставляли пустое кресло?
– Даниель Кейн, – веско говорит Фоксер, – не пророк Илия. Слушайте, что вы вообще хотите от меня услышать? Что мне нравится то, что сделали с Кейном? Разумеется, мне это не нравится. Хочу ли я, чтобы те, кто это сделал, предстали перед судом? Разумеется, хочу. Но уж тогда позвольте мне говорить без всяких экивоков. Удивлен ли я тем, что нашлись те, кто это сделал? Нет. – Он печально качает головой. – Совсем не удивлен.

Кое-кто из коллег-борзописцев начинает приставать ко мне с расспросами, чего это я как будто избегаю Томми Дюруа. Вид у них подозрительный.
– Пишу боковую колонку о его кампании, – отвечаю я. – Просматриваю все старые анонсы.
Это даже не неправда. Просто сначала мне надо составить список вопросов к тому чуваку – или чувихе, ведь я так и не определился с полом человека, который мне звонил. Все они сводятся, в сущности, к одному: куда деваются шмотки с могилы?
Проезжаю мимо офиса «ББ и Боунз». Там сегодня на удивление тихо. Если вы не чужой человек в этом бизнесе, то наверняка знаете эту фирму по изготовлению рекламы, от скандальных роликов которой с завидной регулярностью открещиваются те самые производители, к чьим товарам они привлекают столько внимания.
Любой юрист внес бы сейчас в мои слова поправку: их рекламные ролики противозаконны, потому что несанкционированны, в них используются случайные утечки информации, фрагменты неоконченной работы и так далее. Ну, вы поняли. Тем не менее садистский ролик с «Киа», этой дохлой лошадью Курвуазье, или порнатлон от «Рибок» регулярно становятся материалом для тысяч и тысяч перепостов и ретвитов.
Что до их работы над роликом к этому фильму, то тут концепция прозрачна и проста. Основанная на знакомых стереотипах, она не преследовала цель кого-то оскорбить: наоборот, предполагалось вывернуть расистские стереотипы наизнанку.
– Ничего они там не выворачивают, – Фоксер категоричен, – даже не пытаются.
Именно тизер ленты и вызвал, как и следовало ожидать, первую волну негодующего недоумения. Ни названия фильма, ни титров, только смутные очертания затененного лица, темные глаза, темная дверь. И белым шрифтом по черному:
«Я жажду своего фунта плоти».
«Вечный странник».
«Мы – международный заговор».
И, наконец, самое провокационное, то, из-за чего против фильма сразу возбудили судебные процессы в Англии, Канаде и США:
«Кровь. Без клеветы».
Неудивительно, что когда название и сюжет фильма тоже стали достоянием гласности, ярость достигла невиданного накала. С другой стороны, ненависть породила и первую волну популярности фильма в разных субкультурах.
Хипстерский веб-сайт «Джей-Кул» разместил статью, в которой фильм назвали «воплощением мстительной фантазии», ведь и сценарист, и режиссер, и ведущие актеры, и вообще все, кто имел отношение к его производству, оказались евреями. Когда в продажу поступили официальные футболки, бруклинский журнал «Хорошо ли?» (который потом превозносил фильм до самых небес) опубликовал серию фотографий своих сотрудников в этих самых футболках и параллельно с ними ставшее теперь знаменитым на весь мир эссе под заголовком «Могут ли гои носить это?», состоящее из одного слова: «Нет».

– Здесь что-то есть, – произносит голос Аби. – Здесь, на чердаке, с нами. Что-то хранит нас. Оно приходит ко мне по ночам.

За стенами кинотеатров соперничающие демонстрации переходили в побоища, и никогда заранее не узнаешь, кто с кем будет драться сегодня и кто пойдет против кого. Кто – антифашисты или таквакоры, активисты «Палестинской Солидарности», «Гилель», ликудники, «Евреи Против Сионизма» или фашисты всех мастей, – кто будет сегодня требовать, чтобы фильм показали или, наоборот, запретили.
– Одна радость, – говорит, ухмыляясь, Фоксер, – это что антисемиты запутались не меньше, чем все остальные.
Сайт сторонников белого превосходства «Антизог.орг» разместил у себя хвалебный обзор фильма – факт, на который потом опирались его либеральные критики, – основанный на том, что «создатели фильма не закрывали глаза на правду о евреях». Однако, как заметили в «Фольксфронт.труф.нет», «кровососы или нет, а именно евреи в этом фильме – хорошие парни. Так что не ошибитесь».
Посыпались угрозы. Некоторые получал Джонни Д., но главной их мишенью стал Даниель Кейн.
– Верно то, что в возрасте Эдварда Каллена смешно считать, будто наличие клыков автоматически превращает человека в плохого парня, – говорит Бойер. – На мой взгляд, все претензии к этому фильму основаны вовсе не на антисемитизме, и даже не на филосемитизме, а на элементарном культурном снобизме. Это фильм-эксплуатация. Разумеется, вы можете сколько угодно утверждать, что эксплуатируемой стороной в нем являются евреи – все остальные так и делают. И хотя за фильмом стоит определенная исследовательская работа – между прочим, у нацистов действительно была операция под названием «Вервольф», – суть дела от этого не меняется: этот фильм – трэш, поп-культура… Вы, конечно, можете мне возразить – а я на вашем месте так бы и сделал, – что так называемая трэш-культура сегодня куда успешнее справляется с задачей освещения всякого дерьма, которое происходит в мире, чем чертовы новости, а потому смешно даже вести сейчас подобный разговор. Но – тем не менее.

Сценарии Даниеля Кейна были страстными, энергичными, характерными и предсказуемыми. Если бы он смог предсказать то, что будет твориться вокруг них после его смерти, его родители оставили бы его комнату нетронутой и показывали бы ее фанатам. Те входили бы туда, как в святыню.
Но жизнь есть жизнь, и комнату убрали. Так что теперь его мать показывает мне фотки.
– Вот что он любил, – говорит она. – Все время монстры, одни только монстры.
Она показывает мне фото, на котором милый, похожий на ботаника мальчуган стоит у шкафа, сплошь заставленного миньками из «Подземелий и Драконов».
Холли Кейн – высокая женщина сорока с лишним лет, с седеющими светлыми волосами, заплетенными в длинную косу. Вид у нее очень усталый. Мы говорим с ней по «Скайпу», я – сидя на солнышке, она – под дождем, снова рассказывает мне все то, что повторяла другим уже раз сто, не меньше. Она разворачивает свою камеру так, чтобы показать мне вид из окна – то, на что он смотрел каждый вечер. Изображение на моем экране колеблется и дробится на пиксели. Наконец я вижу высокую кирпичную башню – смехотворная причуда в малоэтажном пригороде Бостона.
На память тут же приходит сцена из фильма, где Хранитель карабкается при лунном свете по шпилю амстердамской Аудекерк, а его движения напоминают сразу и кошку, и ящерицу. Так и видишь, как двенадцатилетний Даниель Кейн смотрит вечерами в свое окно и придумывает похожие истории.
Ну, по крайней мере, я вижу.
– Он ничем не мог бы выразить больше любви, чем этим сценарием, – говорит Холли. – Посмотрите фильм и сами убедитесь, что он любит ее.
Я киваю и повторяю ей парочку цитат из Бойера – о присвоении, ниспровержении и уважении. Ее реакция меня удивляет.
– Я никогда в это не верила, – говорит она. – Честно говоря, вся эта лабуда с иронией и прочим меня нисколько не убеждает. – Видя выражение моего лица, она улыбается. – Это все равно что рассказать расистский анекдот и сказать: «Ну, смешно же?» Мы с Даниелем много об этом спорили.
Так у них были разногласия по поводу сценария?
– Не знаю, что вам и сказать, – отвечает она. – Он всегда умел убеждать. – Она улыбается. – В одном я уверена – сам он точно не считал свой сценарий проявлением неуважения. Он был продиктован ему любовью.
Любовью-то любовью, но вот насколько она была уместна, эта любовь, и смела ли назвать свое насмешливое, заучкинское имя, остается вопросом. В том, что это была именно она, сомнений нет.

Офицер СС карабкается по лестнице.
– Что это за шум? – произносит голос.
Перед ними, хорошо различимая в скате крыши, находится деревянная дверь на чердак. Офицеры вынимают оружие.
– Что это такое?.. – шепчет главный, толчком распахивая дверь в темноту.
«Это снобизм, – пишет мне Бойер в своем имейле. – Посмотрите на Аусландера – «Надежда» вполне провокативная книга, но никто не обвиняет его в неуважении, хотя он и превращает свою героиню – возможно, самую известную женщину-жертву в истории – в сварливую, смердящую старуху. Но он ведь «серьезный писатель» – заметьте, я тут не злобствую на Аусландера, его книга действительно прекрасна, – и ему можно. А здесь?»
Здесь.
Мгновение тишины. И нарастающий рык.
Из темного чердака вырывается девочка, ее волосы спутаны, платье висит клочьями, точнее, не висит, а полощется вокруг нее, захваченное стремительностью ее движения, вихрем поднятой пыли и тьмы. Ее глаза горят. Рот широко раскрыт. Клыки сверкают.
Камера отступает в сторону и показывает нам прячущуюся мать девочки, ее лицо застыло от ужаса. Мы слышим какой-то треск, громко кричат мужчины. Брызжет кровь.
Эти два лица: свирепое, хищное у девочки и окаменевшее, забрызганное кровью у матери – стали каноничным образом фильма «Анна Франк: Вампир».

Через сутки после того голоса, который вещал о справедливости, в полицию Лос-Анджелеса позвонил совсем другой человек и продиктовал адрес где-то в Пакойме.
В подвале заброшенного дома нашли останки Даниеля Кейна. В грудь ему воткнули кол. Голову отделили от тела. Обескровленное, оно лежало в ванне, сверху из шланга на него сочилась вода – тело все время омывалось. Оно было сильно исколото – старые кухонные ножи из дешевого серебра торчали из ран. Сверху его посыпали чесноком.
За неделю три разные группировки взяли на себя ответственность за убийство. Первым подоспел «Альянс за выживание белой расы» с таким посланием: «Захотел подразнить волков, жид-кровопийца? Так почувствуй силу наших укусов. Пусть начнется война».
В тот же день неизвестная прежде «Лига Защиты Евреев-Каганистов», подражая стилю «Стражи МОССАДа», объявила, что «с развратным предателем, изнывающим от ненависти к самому себе, хихикающим над бедой нашего народа и распространяющим нацистскую грязную ложь, покончено».
Два дня спустя представитель «Аль-Каиды» выложил в «Пасти Зверя» видео, в котором сообщалось, что Даниель Кейн был наказан за свои сионистские фантазии.
Сеть вскипела самыми невероятными домыслами: Кейна убили власти, прикрываясь чужим флагом, нет, с ним расправилась коллаборация фашистов-исламистов, да нет же, это киностудия отправила его на тот свет, чтобы сделать фильму рекламу. Говорили даже, что это была такая причудливая форма самоубийства с помощниками. Последняя теория получила особенное распространение после того, как давняя-предавняя бывшая подружка Кейна опубликовала письмо, в котором двадцатидвухлетний Даниель, находясь в угнетенном состоянии, всерьез рассуждает о том, чтобы покончить с собой.
Джонни Д. и студия обещали вознаграждение в миллион долларов тому, чья информация приведет к аресту убийц Кейна. Но ни щедрое обещание, ни «беспримерные по своему размаху, непрерывно продолжающиеся поиски убийц», как квалифицировала принятые ими меры полиция Лос-Анджелеса, ни к чему не привели.

Началась работа над сиквелом. Студия получила добро на третий и четвертый фильм серии. Лиам Нисон сыграет барона фон Рихтофена, а Ева Грин – баронессу Батори.
Даниель Кейн похоронен на одном из самых больших еврейских кладбищ в Лос-Анджелесе. Мы – я и мой информатор – стоим и смотрим на его могилу.
Дальше я буду называть его/ее Диггером, хотя, как я понял, он/а работает в офисе. Сначала Диггер вообще не хотел/а приходить. Мы встретились, увы, в обычном баре, без слизи на стенах и фестонов паутины на потолке, и он/а сразу начал/а грузить меня информацией по поводу Еще-Одной-Тайны-Даниеля-Кейна.
– А ты знаешь, что могилу Кейна до сих пор регулярно уродуют? – был его/ее первый вопрос.
На похоронах Кейна плакальщиков со всех сторон теснили ультраправые сионисты, фашисты, антифашисты, джихадисты и сторонники Баптистской Церкви Вестборо («Прочь вампира-еврея», «Господь ненавидит клыки»), а первые несколько недель после похорон казалось, что его могиле никогда не будет покоя.
– Нет, теперь это все кончилось, но если ты думаешь, что знаешь почему, то не обольщайся – не знаешь.
Когда во время второй встречи я предложил Диггеру показать мне, что это значит, он/а согласился/лась. Вот как мы оказались у могилы, причем мой спутник/ца надел/а черные очки и шляпу, на случай, если вдруг нагрянут коллеги.
Сначала мы долго ждали на склоне холма, когда с могилы уйдут детишки-готы. Они не сразу, но все-таки ушли, а мы подошли ближе, и вот теперь стоим тут одни.
Студия оплатила установку камеры слежения на соседнем с могилой дереве. Я заглядываю в объектив. Говорят, когда ее повесили, нападения вандалов прекратились.
Родственники Кейна не возражают против разных жутковатых штучек, которые поклонники приносят на его могилу.
– Конечно, лучше бы они оставляли что-нибудь другое, – говорит Роджер, отец Даниеля, – но, думаю, они делают это от чистого сердца.
В тени стоячего надгробия лежат резиновые летучие мыши и пластиковые клыки. Между ними попадаются копии «Дракулы» и флакончики с кровью – надеюсь, что она бутафорская, хотя сильно подозреваю, что настоящая. Целая уйма Кровососиков с головами как пузыри и заводных фигурок Детей Ночи.
– Посмотри, – говорит Диггер. – Каждую ночь все это куда-то пропадает. Кто-то забирает все это добро.
Я царапаю в блокноте: «Кто? Куда? Зачем?»
– И их тоже? – спрашиваю я и показываю пальцем.
– Нет, они остаются. Со временем кто-нибудь из наших их приберет. Когда завянут. Их регулярно меняют, кто-нибудь всегда приносит новые.
Диггер говорит о цветах. Место последнего успокоения Даниеля украшают не только кровососы и летучие мыши. Там есть и цветы. Я вижу бутылку «бурбона», молитвенные четки, свитки Торы. Киносценарии. И, конечно же, камни.

Верх надгробия Даниеля Кейна выложен ровными рядами гальки, в несколько слоев. Их тут больше, чем на любой другой могиле вокруг, гораздо больше.
– Каждый день.
Каждый день невидимые плакальщики приходят положить на могилу Даниеля новый камень.
– Хорошо, что прекратили наконец мазать могилу краской и уродовать молотками. Только камера тут ни при чем. Видишь, вон там? – Диггер протягивает руку. – Маленький огонек, который моргает рядом с объективом? Сплошная показуха, чувак. Гарантию даю. Там, наверху, просто мертвый ящик.
По лицу Диггера я вижу, что вот мы и добрались наконец до тайны. Последней тайны Даниеля Кейна.
– За могилой сейчас следят, но не через камеру. Просто в самой этой земле есть что-то особенное, – говорит Диггер. – Здесь как в зоне. Видел такое кино? Хорошее. Короче, сюда уже раз сто приводили разных типов, чтобы они починили камеру, но ни у кого так и не вышло.
Значит, никакой пленки там нет?
– Ничего там нет.
Никто не фиксирует, как на могилу набрасываются вандалы, но и… э-э-э… жертвоприношения не фиксируются тоже. Тогда откуда здесь все это добро? Кто его приносит? И кто потом его забирает и куда?
– А я о чем? – Диггер пожимает плечами. – Не было никогда никаких записей, вообще никаких. Вещи приносят все, кому не лень. Кто их забирает? Ты на самом деле хочешь знать? А что, если я скажу тебе, что у меня есть ключи? И что я могу, ну, скажем, одолжить их тебе на время, а если ты захочешь прийти сюда сегодня ночью, тихо посидеть где-нибудь в сторонке и поглядеть, то я ничем не смогу тебе помешать? Что скажешь? Клевая вышла бы история, а?
Да, это была бы история. Ведь тот, кто приходит прибираться на могилу Кейна, до сих пор невидимка.
Никто не знает, почему мы кладем на могилы камни. Я стою и гляжу на них, а они громоздятся поверх надгробия Даниеля.
По одной легенде, они нужны, чтобы удерживать душу. Не насильно, а так, по-доброму. Любая душа может стать беспокойной, начать ворочаться, а потом встать и пойти бродить по миру, и тут уж никому будет не до смеха, и в первую очередь самому бродячему мертвецу.
Так что нагромождение камней поверх могилы – это своего рода балласт, любовно собранный для того, чтобы удержать душу внутри «бейт олам», вечного дома.
Да, вот это была бы история – выяснить, кто же все-таки приходит на могилу Даниеля Кейна, чтобы убрать с нее всякое барахло и заботливо добавить поверх еще веса.
Но есть такие истории, которые не выигрывают от завершения.
Мы все еще стоим у могилы, когда солнце начинает клониться к закату. Я говорю Диггеру, что мне не нужны ключи. Он/а явно разочарован/а, но я никому ничего не обещал.
Камера – подделка. Значит, нас рядом с могилой тоже никто не видел и не увидит. Над бульваром гаснет солнечный свет. Слышен шум машин.
Я подготовился к визиту, у меня в кармане лежит камень. Я кладу его на могилу.

Орфей: четыре финала

1. Орфей, шаркая ногами и опьянев от теней, видит солнечный свет и выходит в пространство, которое кажется ему открытым; часто моргая, он озирается по сторонам и почти не сомневается, что это отнюдь не расширение в каменном проходе, не грубый природный вестибюль большого мира, а сам этот мир и есть. Он начинает оборачиваться, и, честно говоря, мысль о том, что над ним еще нависает скальный свод, а чистый воздух начинается метра на три дальше, проносится в его голове раньше, чем он успевает завершить движение. За доли секунды до того, как его взгляд встретится со взглядом Эвридики, – время, за которое, как придется потом признать, еще можно успеть отвернуться и пройти те самые несколько шагов, – ему в голову одновременно приходят две разные мысли. Первая: Какое странное место: уже не в тоннеле, но еще не совсем снаружи, а так нечестно.  И вторая, паническая, частично вытекающая из первой: А, ладно, как-нибудь обойдется. 
2. Орфей под конец стал так бояться света, что не находил в себе смелости ступить в него без моральной поддержки – увидеть улыбку Эвридики в тот миг было для него важнее, чем заполучить назад ее саму.
3. Орфей забыл о запрете. Точнее, не мог вспомнить, в чем он заключался. Он и к Эвридике повернулся затем, чтобы спросить у нее, что именно он то ли должен, то ли, наоборот, не должен делать в конце. Иными словами, оборачиваясь к ней в последний миг, он демонстрирует весьма непростую разновидность трусости.
4. Орфей ничего не забыл. И не простил. Весь долгий путь наверх он вынашивает план мести. Увидев порог, он замедляет шаги и слушает, как ступают за ним ее бестелесные ноги. Вот он останавливается, еще не выйдя из тени. И тут же, шипя, поворачивается к ней и с ненавистью и восторгом глядит прямо в тающее лицо потрясенной Эвридики.

Шпунтовка

Хотя весна была уже в полном разгаре, всего две недели тому назад прошел легкий снегопад. В воздухе сильно пахло мокрым бетоном, и было слышно, когда в дальнем конце улицы проезжал автобус. Сим перебрался в дом к Мэгги и Рикардо, едва съехал прежний жилец.
– Раньше трех не приходи, – сказала ему Мэгги. – Он еще будет здесь.
Мэгги была высокая и худая. Из тех, про кого принято говорить: «ветром сдувает». Она делала макеты какого-то компьютерного журнала.
– Тут у нас, конечно, не Ноттинг-Хилл, – описывала она свой район Симу, – но до центра действительно близко, да и дом у нас уютный, семейный.
Сама она была родом из южного Лондона и, шутя, называла Низден вражеской территорией.
Она встретила Сима на крыльце, на ее узком бедре подскакивал Мак. Он тыкал пальчиком в собаку, которая что-то обнюхивала неподалеку.
– Ты только погляди, что делается, – произнесла Мэгги. – Похоже, он сегодня в хорошем настроении.
– Пивет, – сказал Мак, и его мордашка расплылась в широкой улыбке. – Пивет, пивет, пивет. – Он сказал это сначала собаке, а потом Симу.
– В этом возрасте они как губка, – заметила Симу Мэгги и повела его наверх.
– Бог ты мой, – проговорил Сим. Стоя посреди комнаты, он медленно поворачивался вокруг себя, разглядывая ее всю. – Фантастика, спасибо тебе большое!
Мэгги подошла к нему, когда он встал у окна, и пересадила Мака на другое бедро. Три стены в комнате были покрыты неброской голубой краской. На четвертой, оконной, сохранились обои – аляповатый викторианский орнамент из деревьев и цветов.
– Видел бы ты парня, который жил тут до тебя, – сказала она. – Вечно дулся, как обиженный подросток. Пришлось его выгнать. Пусть это послужит тебе уроком. Я беспощадна.
– О господи, мне ли этого не знать, – поддел ее Сим.
Садик под окном заполонила буддлея. Ходить туда они не могли: он принадлежал первому этажу. Сим сложил из больших и указательных пальцев обеих рук прямоугольник и посмотрел сквозь него вниз.
– Да, меня не разжалобишь – сердце у меня каменное, – продолжала Мэгги. – И вообще, я дама, не знающая милосердия.
Садик упирался в забор, за которым виднелись еще такие же садики и задние дворы, а за ними над подъездными путями к заводу плавно двигался подъемный кран. Из-под земли вырывались поезда.
Сим направил свой прямоугольник на нее.
– Ничего с ним не случится, Мэг. Наоборот, ты оказала ему услугу. Да и вообще, ну его, главное, что сейчас ты оказываешь услугу мне, а это куда важнее.
Мэгги отняла у Мака свои волосы, оставив в его кулачке длинную рыжую прядь.
– Ой-й. Так, вот тут у нас чердак, – продолжала она. – Вход рядом с ванной. Свои коробки можешь поставить туда. Он так делал.
– Спасибо, спасибо.
Солнечные лучи ярко вспыхивали в цветной обшивке старых машин. Подъемный кран ворочал груды покореженного металла.

Комната Мэгги и Рикардо находилась прямо под комнатой Сима. Когда они вместе учились в университете, у Сима была определенная репутация, и теперь Мэгги прислушивалась, а с ней и Рикардо, но они ничего не слышали.
– Что ж, если он проводит их тайком, то у него это чертовски хорошо получается, – сказал Рикардо. – А может, он сеет свой овес в другом месте.
– Пусть, если только Мак не начнет натыкаться в коридоре на шлюх в дезабилье, – ответила Мэгги. – И если мне не придется слушать, как они там этим занимаются.
– Мы всегда можем отплатить им той же монетой, не так ли? – и Рикардо похлопал глазами.
Сим заплатил вперед за три месяца. Он не был их официальным квартирантом, просто они договорились, что он поживет у них, сколько ему захочется.
Для денег он занимался тем, что вбивал какую-то информацию в компьютеры одной социологической службы, со вторника по пятницу включительно. Остальные дни он проводил за другой работой, за которую ему пока не платили, – монтировал на стареньком лэптопе видео и делал компьютерную анимацию. Его полное имя было Саймон, сокращенно Сим – от сим-карты, потому что его лондонские друзья, когда только познакомились с ним, решили, что он постоянно висит на телефоне. Он был одного возраста с Мэгги, но людям всегда казалось, что он моложе и ее, и всех своих приятелей. Он был изящно сложен, симпатичный, с темными колючими волосами и голубыми глазами.
– Я видел, как он складывал свои вещи на чердак, – сказал Рикардо.
– Так он сейчас там, наверху? – спросила Мэгги и поднесла к уху ладонь, сложенную чашечкой.
– По-моему, да.

Ужин готовил Рикардо.
– Черт меня побери, – заявил Сим. – Есть хоть что-нибудь, чего ты не умеешь готовить?
Он клал ложку еды в рот сначала себе, потом совал пластиковую ложечку в ротик Маку. Подтирал то, что стекало у малыша по подбородку.
– Пастернак, – сказала Мэгги.
– Вот летит самолет, – говорил Сим. – А за ним НЛО. А вот плывет субмарина. Господи, до чего он на тебя похож, Рикардо…
Кухня была убрана с дешевым шиком – рекламными плакатами кока-колы из 50-х и всяким домашним старьем, которого никто больше не делает.
– Эй, ты, потише, – сказала Мэгги. – Он же еще не научился глотать как следует.
– Как тебе район, нравится? – поинтересовался Рикардо.
– Знаете португальское кафе тут, неподалеку? – спросил в ответ Сэм. – Просто отличное.
Он пообещал сводить их туда поужинать. Выбрал кружной маршрут и показал им места, о существовании которых они даже не подозревали, – и само кафе, и афроцентричный книжный, и крошечный треугольный парк за наземной станцией метро.
– Я пристыжен, – покачал головой Рикардо. – Он живет здесь всего две недели.
– Да брось ты, – ответила Мэгги. – Сам знаешь, как это бывает. Легко быть исследователем там, где не твой настоящий дом. Он потому и нарыл здесь столько, что только что переехал.
– Когда-то и мы сюда только что переехали. Но ничего такого не нашли. Лохи мы.

Анимацию Сима можно было посмотреть на его сайте. Мэгги и Рикардо стало любопытно.
– Хм-м-м, – сказал Рикардо. – Простовато малость.
Похожий на кролика персонаж прыгал по ярко раскрашенному лесу. На деревьях висели подарки в рождественской упаковке, электрические лампочки, маленькие собачки – они тявкали, болтаясь на поводках.
– Да уж, – согласилась Мэгги. – А это, как я понимаю, кролик. Черный Банни, или даже Донни Дарко. Господи, Сим…
– Кволик, – повторил за ней Мак и чмокнул губами. – Кво-лик, кво-лик.
– Как-то все это дешево, по-моему, – сказал Рикардо.
Уши кролика были как два наполненных водой воздушных шара. Они подскакивали в ритм глючной музычки.
– Я это уже видела, – припомнила Мэгги. – Сто лет назад.
– А что он делает? – спросил Рикардо.
– Идет в гости к бабуле, наверное?
Они стали смотреть дальше.
– И давно он над этим сидит? – поинтересовался Рикардо.
– Да почти с самого выпуска, – ответила Мэгги. Рикардо посмотрел на нее. – Выключи, – сказала она. – Вот бедолага.

– Можно, я устрою новоселье? – спросил Сим.
– Мы уже давно тут живем, – сказала Мэгги.
– Только для избранных друзей, – ответил он. – Новоселье Сима.
– Ох уж мне твое новоселье…
Он показывал им фотографии со своего телефона. В последнее время у него вошло в привычку лазать по необитаемым домам. Он быстро пролистал свои фото в барах с неизвестными им людьми, за ними пошли другие – офисы без мебели, пустые лестничные колодцы ветхих многоквартирных домов. На заднем плане в окна смотрела ночь. Иногда он был там с приятелями, но чаще один. С каждого снимка на них глядела его восхищенная физиономия. На одном, за его спиной, какой-то мужчина выбирал осколки стекла из рамы разбитого окна. Мэгги нахмурилась.
– Этого типа зовут Брайан, – сказал Сим. – Брайан Растаковский, мать его за ногу… Ой, извиняюсь!
Рикардо положил свои ладони на ушки Мака и натянуто улыбнулся.
Сим все реже и реже бывал дома по вечерам, но усталости, похоже, не чувствовал. Зато возвращался с трофеями.
– Убери это барахло из моей кухни, – говорила Мэгги. Пропахшие плесенью книги, дешевые побрякушки. Выброшенные за ненадобностью фотографии, ничего не стоящие картины и гравюры.
– Ты что, это же отличные вещи. – Он взял в руки выцветшую копию «Инферно». – Наконец-то я прочитаю эту штуку.
– Где ты их только берешь?
– Везде понемногу.
В закрывшихся библиотеках. На подоконниках сквотов, брошенных сквоттерами. В офисах и, конечно, в опустевших больницах.
– Удивительно, но люди просто бросают их там, – говорил он. – Когда переезжают.
Мэгги прикоснулась к картинам – они были липкими на ощупь. Портретные наброски маслом, акварели сельских пейзажей, все старые, покоробленные от сырости.
– Эти издалека, из пригорода, – сказал Сим. – Не знаю, что там было раньше – художественная галерея, офис какого-нибудь арт-дилера или еще чего, но только картины лежали там штабелями. Я выбрал самые лучшие.
– Сим, это же просто старое никчемное барахло.
Гравюра в невзрачной черной раме изображала фасад викторианского особняка. Подъемные окна, парапет, портик. Дом стоял в окружении деревьев, посеребренных светом луны. Между гравюрой и стеклом было полно засохших мелких мошек.
– А вот эта из большого старого дома, – пояснил Сим. – В южном Лондоне. – И он приложил гравюру к стене над кухонным столом. – Как, по-твоему? К желтому подходит?
– Ужас, – сказала Мэгги.
– А реклама кока-колы что, нет?
– Очко, – кивнула она. – Ладно, играть, так по-честному. Гвозди и молоток в чулане, под лестницей.
– А она ничего, милая, – сказала она вечером Рикардо. Тот разглядывал картину. – Похоже, он хочет застолбить место у нас в доме.
– Но это не его дом, – возразил Рикардо.
– Будь у нас деньги, – ответила она, – мы могли бы жить в восхитительном уединении.
– Извини, – сказал Рикардо. Он снял гравюру со стены и перевернул ее. Она была в черной, совсем простой раме. Слегка кривоватой – значит, ручной работы. На оборотной стороне самой гравюры не было ничего, кроме пятен.
Мэгги отняла у мужа гравюру, снова повесила ее на стену и поглядела на дом. «Не хотелось бы мне войти туда», – подумала она. А вслух сказала:
– Да нет, не так уж она плоха.

Мак полюбил Сима. Он поднимал кверху ручки и заставлял Сима танцевать с ним по кухне. Сим показывал малышу самые яркие кусочки своего видео, и тот кричал:
– Кволик! – А экранный зверек вертелся и подскакивал на месте.
Сим поднес Мака к картине, которая висела на кухне. Он пел на мотив «Мэкки-Ножа»:
– О, наш домик открыл окошки. Светит месяц, серебрист. Глянь на травку, на деревья, кто шныряет там, пушист?
Мэгги оглянулась. Мак, извернувшись на руках у Сима, таращил на гравюру глазенки.
– Давай-ка теперь на пол, ты уже большой мальчик, – сказал Сим. – А мне надо еще немного поработать.
– Ты уверен? – спросила Мэгги. – Вид у тебя усталый. Может, пропустишь вечерок?
– Нет. Работа на работе – отстой, но там… – Он махнул рукой в сторону своей комнаты. – Продолжать надо.
Сим дал Мэгги адрес секретного ресурса, где хранил эталонные изображения своих видео и анимационных фильмов, фотографии своих исследовательских подвигов, и потребовал, чтобы она все это непременно посмотрела. Множество селфи, в основном самого Сима, которого можно было узнать по глазам и волосам. Кирпичи, старый цемент, балки, пыльный строительный картон, мусор.
Снова он, сложился в три погибели в узком треугольном пространстве. Мэгги пригляделась к изображению на экране своего телефона. Поднялась наверх, заглянула к спящему Маку. Послушала, как стучит в своей комнате по клавиатуре Сим. Открыла ведущую на чердак опускную дверь и шагнула в пыльную темноту.
Там было тесно от громоздившихся коробок. Одни так и не забрал предыдущий жилец, кое-что принадлежало ей и Рикардо. Вот вещи Сима.
Мэгги снова поглядела на картинку. Это был их чердак. Сим обследовал и его. Она прикрыла рот внезапно задрожавшей ладонью. Значит, их дом для него тоже место грабежа.

Сим все же устроил свою вечеринку. Кухня была полна людей, почти всех их Мэгги знала. А тех, кого не знала, кажется, тоже узнавала по снимкам экспедиций Сима.
– Ой, – она резко захлопнула дверцу холодильника. Перед ней была серебристая гравюра.
– Фамильный особнячок, Мэгс? – спросил кто-то, ткнув пальцем в гравировку.
– А может, это мое наследство? – сказал Рикардо.
– Ты – черная кость. Это Мэгс у нас обедневшая аристократка.
– Если бы, – ответила Мэгги.
– Презент от Сима, – объяснил Рикардо.
– Он купил это на барахолке, – сказал парень по имени Том и добавил, увидев лицо Мэгги: – А что? Он сам мне говорил. Сказал, что хочет на ней что-нибудь нарисовать. Что-нибудь чепменское. – И он провел пальцами по раме.
Сим пел Маку правду: одно из окон на гравюре было открыто. А пятно от воды в правом нижнем углу расплылось куда сильнее, чем Мэгги показалось сначала.
Она сняла картину со стены.
– Никаких Чепменов в моей кухне, – заявила она.
Сим сидел на ступеньке лестницы и пил пиво.
– Извини, – сказала ему Мэгги, – но я решила, что мне все-таки не нравится эта картина. Повешу ее лучше в твоей комнате.
Увидев выражение его лица, она отпрянула.
– Дай. – Он протянул руку.
– Все в порядке, я просто…
– Дай сюда. – Он встал и полез по лестнице наверх, с картиной под мышкой.
«Вот и вали», – подумала Мэгги.

Звон церковных колоколов разносился далеко за пределы шинной империи. Когда Мэгги проснулась, Рикардо уже встал. Мак, сидя на своем высоком стульчике, погрозил ей пустой чашкой.
– Этот мелкий негодник сегодня не в духе, – сказал Рикардо и погладил Мака по головке, но ребенок дернулся и скривился. Он уставился на стену, и Мэгги вдруг осознала, что он смотрит на картину в черной раме, что она снова здесь, в кухне; у нее даже дыхание перехватило, словно она глотнула чего-то холодного.
Она вскочила так стремительно, что расплескала свой кофе. Мак заревел, а Рикардо глянул на нее с тревогой.
Но в раме была уже не гравюра. Ее место заняла репродукция винтажного плаката, принесенная откуда-то из другой части дома. Реклама давно забытой зубной пасты. Девушки, сидя в закусочной, улыбались, демонстрируя белоснежные зубы. «Извини», – почерком Сима было написано на клочке бумаги, заткнутом за раму.
– Да, – начал Рикардо. – Забыл тебе сказать. Понятия не имею, о чем это он.
– Мы слегка повздорили, – ответила Мэгги.
Она отнесла Симу кофе. Когда он не ответил на ее стук, она отворила дверь. В комнате его не было. На столе лежала гравюра. Он начал рисовать на ней: карандашный кролик из его анимации стоял на газоне, с любопытством разглядывая дом. Сим лишь слегка притенил его тело на фоне серебристого лунного света и тусклого сияния дома.
Косой лунный луч падал сквозь облака и словно омывал его.
Рисунок ей не понравился. Ни сам оригинал, ни его измененная версия.

Сим молча готовил ужин.
– Как прошел день? – поинтересовалась Мэгги.
– Дерьмово, – ответил он.
– В смысле, не очень? – поправил его Рикардо. На руках он держал Мака.
– О, извини. – Сим неприязненно поглядел на Рикардо. – Никак не выходит одна штуковина. – Рыба на его вилке распалась на части, он цыкнул и глянул на новую картинку. – Но ничего, я еще доведу ее до ума, – добавил он.
– Сомневаюсь, – сказал Рикардо, когда Сим вышел, и показал Мэгги анимацию.
С кроликом явно повозились.
– Гляди-ка, – проговорила Мэгги. Сим сосканировал с гравюры дом и перевел его в несколько вычурную цифровую версию. Кролик теперь скользил к нему по траве на всех четырех лапах, неся на спине крест. – Похоже, это должно считаться страшилкой, – добавила она.
За кроликом тянулась длинная тень, пересекавшая границу изначальной картинки.
Мак заплакал.
– Кое-кому действительно страшно, – сказала Мэгги.
Но Мак глядел не на экран компьютера. Его взгляд снова был устремлен на стену с картинкой.
Мэгги тоже посмотрела туда. Красные с зеленым юбки девушек, свежая синева формы подавальщика, каемочка. Шоколад. Белые зубы.
Мак продолжал плакать. В правом нижнем углу картинки расплывалось мокрое пятно.
Мэгги сняла картинку со стены и вынула ее из немудрящей узкой рамки. Лак давно потрескался, сквозь него проглядывало темное старое дерево. На нем кое-где сохранились зазубрины от резца.
Она отнесла ее на верхнюю площадку лестницы и оставила там.
– А где другая рамка? – спросила она у Рикардо. – Та, что висела здесь раньше?
Когда она ушла следом за Рикардо спать, рамка исчезла.

Неделю шли дожди. Сима почти все время не было дома. Ночами Мэгги слышала, как он работает у себя в комнате, засиживаясь чуть ли не до первых петухов.
Она даже испугалась, когда однажды утром он вдруг заговорил с ней.
– Прости, я вел себя как последний мудак, – сказал он. – Работа задолбала, да и вообще настроение было дерьмовое, понимаешь? Короче, приношу извинения.
– Ничего страшного, – ответила она. – Кстати, как работа?
– Устал я. Но вообще-то все нормально. – Голос Сима прозвучал удивленно, но искренне. Он улыбнулся. – Все налаживается. По правде налаживается. По-моему, я многого добился. Пахал, как проклятый.
– Вот и хорошо.
– И комиксы тоже рисовал.
– Классно, я помню, ты делал их еще в универе.
Он показал ей. Работа показалась Мэгги лишенной блеска – все тот же ушастый кролик, нарисованный карандашом и чернилами, изображен в разных попсово-сюрреалистических ситуациях.
– Клево, – сказала она.
– Конечно, пока это выглядит простовато, – произнес он, – но при правильной демонстрации…

– По-моему, эта работа здорово его возбуждает, – поделилась она мыслями с Рикардо. – Лично я ничего особенного в ней не вижу, но если она улучшает ему настроение, то ради бога, пусть занимается, я буду только за.
– Не видишь ничего особенного? А по-моему, он стал куда лучше.
И он снова показал ей веб-сайт. Снова тот же кролик. Тот же кричащий ландшафт. Оцифрованный дом. Цвета, дизайн, подписи к картинкам – все осталось почти без изменений, и все же во всем появилась какая-то новая уверенность. Там, где раньше чувствовалась неуверенность, замаскированная под унылый маньеризм, теперь появилась какая-то пугающая беглость. С первого же взгляда становилось ясно, что у всякой твари, обитающей в этом бойком пейзажике, есть в жизни своя цель.
– Господи, – выдохнула Мэгги.
Кролик снова прокрался через газон. Влез в окно. Вылез, держа в передних лапах неподвижного человеческого ребенка. И крадучись скрылся.
– Видишь? – сказал Рикардо. – Это уже не просто лучше, это по-настоящему страшно…
– Хватит, – Мэгги подняла руки, загораживая экран.

Мэгги взяла Мака на руки, стоя у двери комнаты Сима. Она слышала, как хлопнула входная дверь, но еще подождала, послушала, и только убедившись, что его нет дома, она прикусила губу и отважилась войти.
Рамка без стекла стояла на столе Сима, прислоненная к стене.
Его лэптоп был открыт, экран темен. По всему столу валялись листки с рисунками и текстами. Фрагменты нелепых приключений, сразу и абсурдных, и жутких, но порой действительно берущих за душу, что, как она поняла, входило в замысел автора. Вариации на темы известных стихотворений, записанные торопливым, корявым почерком. И каждое такое творение располагалось точно по центру листа, ограниченное широкими полями.
Мэгги внимательно просматривала листок за листком. На каждом по краям были какие-то отметины, вроде царапин. Такие линии, как будто что-то прижимали к бумаге.
Они в точности совпадали с размерами рамки. Значит, Сим накладывал ее на бумагу, а потом писал или рисовал сквозь нее, в заданных ею пределах.
Мак завозился у нее на руках. Мэгги глянула сквозь рамку на обои, на четыре синих деревца внутри ее.
На стене синие деревца были изображены в полупоклоне, как будто они танцевали или их трепал ветер. Внутри рамки точно такие же деревца заговорщицки склонялись друг к другу, словно замышляя недоброе.
Она позвонила Рикардо.
– Где ты? Когда придешь домой?
– А что случилось? – спросил он.
– Ты можешь прийти домой? Возвращайся, пожалуйста.
С экрана телефона она увидела, что Сим перекроил и свои городские видео. Иная последовательность кадров, иная история. Персонажи, уже знакомые ей по старому варианту, теперь шмыгали по городу самым непозволительным образом. Отредактированные кадры самого Сима представляли его то ли связным, то ли координатором действий какой-то подозрительной группировки.
В новом монтаже все время повторялся один прием: в сцене за сценой городские исследователи то и дело поглядывали в одну и ту же точку. В правый нижний угол кадра. Как будто оттуда что-то вылезало.
– Нет, – прошептала Мэгги и повернула Мака спиной к окну. Снаружи уже сгущались сумерки, вдоль железнодорожных путей сияли огни.
Она тронула трекпад Симова компьютера. Мягко засияла заставка, и в ее свете она разглядела на нижних углах экрана две пуговки клейкой массы. К ним что-то прижимали. Она взяла рамку в руки и пробежала пальцами по ее внутренней стороне, там, где позади небольшого деревянного выступа было углубление для картины. Уголки рамки точно вставали в клейкие отметки. Ее черные стороны обрамляли середину экрана.
Внутри рамки фигуры заставки изогнулись так, что стали похожи на вытащенных из глубин морских чудовищ. Значит, Сим прислонял рамку к экрану и через нее делал свои новые работы.
Мак заплакал, и Мэгги стала укачивать его, а потом положила спать. Затем снесла рамку вниз. Держа ее на отлете, точно грязную, она поставила ее на ближайшую полку с книгами. Потом вытерла руки и снова позвонила Рикардо.
– Не знаю, чьих рук это дело, но с этой рамкой явно что-то не так. Не зря Сим даже не хочет говорить нам, где он ее взял. Картина тут ни при чем.
– Ладно, – произнес он. – Что ты хочешь этим сказать?
Мэгги поглядела через деревянный прямоугольник на корешки книг, обрамленных им.
«Гордость и предубеждение», злобный пасквиль о несчастных проститутках. А вот и любимая книжка Мака, «Доброй ночи, Луна». Вселенная сомкнулась над тошнотворной бездной.
Она отнесла рамку в кухню и там опять приложила ее к рекламе зубной пасты.
Три белозубые красотки. Явно задумали какую-то пакость. Та, что посредине, отъявленная злодейка, совесть для нее пустой звук. Девчонка справа тоже хороша – даст беззащитной женщине кирпичом по голове и не поморщится. А третья, в джемперке с броским геометрическим орнаментом, злорадствует, суя кнопки в ботинки ближнему, а по ночам летает по воздуху над спящими городками, скаля текущие ядовитой слюной зубы. Это таким, как она, вечно загораживают свет деревья. Эти девки наверняка платят бармену кольцами, которые снимают с пальцев утопленников, а тот подмешивает в кока-колу отраву.
Мак снова заплакал. Мэгги услышала голос Рикардо. Оказалось, она все еще прижимает к уху телефон, а ее муж кричит на том конце как резаный.
Она открывала и закрывала рот, чтобы объясниться, но слова не шли.
– Приезжай домой, – выдавила, наконец, она шепотом. – Мак уже в кроватке, ждет тебя.
Она нажала отбой, не обращая внимания на крики Рикардо, и, хотя Мак уже плакал в голос, поспешила не к нему, а прочь из дома. Надо унести эту рамку подальше, чтобы ее сыну ничего не грозило. Чтобы ничего не грозило белозубым красоткам. И она пустилась бежать.
Вечер был ранний, на улицах еще не совсем стемнело. В нескольких улицах от дома пролегал канал. Мэгги мчалась мимо пабов, мимо людей, сидевших там за кружками пива, – они поднимали головы и долго смотрели ей вслед.
Услышав у себя за спиной шаги, она не удивилась.
Бары, торгующие навынос, и газетные киоски отбрасывали на мостовую плотные желтые лучи, и она временами оборачивалась, чтобы взглянуть назад.
– Все в порядке, милая? – крикнул ей кто-то. Она продолжала бежать, Сим за ней. Вот-вот догонит. Он знает, куда она бежит. Она свернула на улицу потемнее и потише: та изгибалась над тоннелем железной дороги и освещалась лишь огнями из окон жилых домов. Все равно он нагонит ее прежде, чем она успеет добежать до канала.
Мэгги взбежала на вершину холма и остановилась – дальше бежать было некуда. Она обернулась: Сим тоже сбавил шаг. Он уже не бежал, а шел ей навстречу, последние лучи заката дотлевали за его спиной.
Он поднял вверх обе руки. Сложил из больших и указательных пальцев прямоугольник и навел на нее, медленно приближаясь. Она следила за лицом Сима сквозь его пальцы.
Мэгги ударила рамкой о кирпичную ограду моста. Сим взвизгнул.
Тогда она размахнулась и ударила еще сильнее, так что рамка с громким треском развалилась на две половинки. Она схватила по половинке в каждую руку и молотила ими, слушая, как они трещат по своим не слишком аккуратно проклеенным швам.
Рамка рассыпалась на части, и Сим завыл.
Мэгги швырнула куски дерева через стену. Они прокувыркались по замусоренной железнодорожной насыпи и замерли между путями, где их теперь будет белить солнце, – обломки среди других обломков, пластиковых упаковок, бутылок из-под моющих средств, битых стекол и разной другой дряни.

– Нет, нет, нет! – кричал Сим. – Что ты наделала? Моя работа…
Он смотрел через парапет моста. Потом перевел полный горя и ярости взгляд на нее, и она почувствовала, что рядом нет никого, кто мог бы встать между ними.
Он подскочил к ней и отвесил ей такую звонкую оплеуху, что ее голова мотнулась в сторону, но она все же обернулась к нему, держась за щеку.
– Ты принес эту дрянь ко мне домой, – сумела сказать она почти не дрожащим голосом. – У меня ребенок.
– Эй! – крикнул кто-то из окна наверху. – Я уже вызвал полицию, парень!
– Не смей больше приближаться к моему дому, – продолжила она. Потом шатнулась к нему, плюнула и добавила: – Работа, говоришь? Да ты должен на коленях благодарить меня за то, что я спасла тебя от этого дерьма. И чтобы я тебя больше не видела.
Сим смотрел на нее не отрываясь, и она ждала, что он вот-вот ударит ее снова, но он замер надолго.
В конце улицы, завывая сиреной, показалась полицейская машина. Офицеры скрутили его, он не сопротивлялся. К ней тоже подошли, помогли сесть в машину. Они ездили по улицам, пока не нашли Рикардо – с Маком на руках тот в отчаянии бегал взад и вперед и то звонил по телефону, то кричал, пытаясь найти ее.

– Я думал, что он хотя бы попытается объясниться, – сказал Рикардо. – Поговорит с нами. Хотя бы через полицию. Сообщение пошлет.
– Что ему объяснять? – покачала головой Мэгги. Последние пожитки Сима были уже вынесены из их дома.
– Ты беспокоишься? – спросил Рикардо.
– Нет. Кажется, нет, – ответила она. – А, да пошел он…
Ему было предъявлено обвинение в нанесении телесного повреждения. Их удивило, что при этом его не вернули под стражу, но полицейские объяснили, что у них нет оснований его задерживать. Он должен сам приходить к ним каждый день и отмечаться. Так он все время будет у них на виду, под присмотром.
– Его необходимо изолировать, – заявил Рикардо, – после того, что он сделал.
– Честно говоря, он и так производит впечатление сломленного человека, – ответила офицер по связям.
– Да, прямо сердце болит, как глянешь, – сказал Рикардо.
– Вот именно, – подхватила женщина. – По-моему, он перенес какой-то серьезный удар. Нет, дело не в том, что я его жалею, просто он не вызывает у меня озабоченности. Есть люди, которые вызывают. Честно. Он не из них.
Мэгги проверила сайт. Фильм был еще в Сети, без изменений. Когда она видела его в последний раз, он представлял собой гениальную смесь зловещих образов, за которыми чувствовался замысел. Кролик в ландшафте. Разведчик с заданием, еле узнаваемый на темной фотографии, сделанной на ее чердаке.
Теперь перед ней был ряд видеографических клише. Инфантильная шок-анимация.
– Я знаю, что колеса крутятся очень медленно, – сказала им офицер. – Он еще не пытался связаться с вами? Потому что тогда…
– Нет.

Иногда Мэгги ни о чем таком даже не думала. Иногда позволяла своей памяти пойти по следу, пытаясь вспомнить физическое ощущение рамки в руках. Совсем простая, без всяких украшений. Деревянная. Она силилась восстановить в памяти форму проклеенных соединений, когда рамка треснула от удара. Она изучала диаграммы, усваивала новый словарный запас. Желобок. Фальц. Шпунт.
Сидя за компьютером, Мэгги пыталась проследить историю дьявольской штучки. Подозрительная смерть, а то и две, или даже много, в той комнате, где были свалены картины. Тот резец, что проделал бороздки, по которым скользили ее пальцы, что он резал еще? Внутри рамки, в самом канале, куда ложилась картинка, были какие-то пятна.
Если бы она могла спросить у Сима, где он был, откуда принес эту штуку… Будь она настоящим исследователем, то наверняка разыскала бы какого-нибудь мастера по изготовлению рам для картин, повинного в убийстве. А если она и вправду его разыщет?
А может, все дело в материале. Может, на рамку пошла древесина дурного дерева. Или это лак, замешанный на злобе. Или не то и не другое. Разве это что-то меняет?
Она выключила компьютер.
– Он закрыл свой сайт, – объявил однажды Рикардо. – Домен все еще зарегистрирован на его имя, но внутри ничего нет. Чертов трус.

Денег не хватало, но они не брали нового жильца. Когда Мэгги думала о Симе, она всегда представляла его в самых грязных трущобах Лондона, в лохмотьях, рисующего что-то на кирпичных стенах.
Она стояла посреди пустовавшей пока комнаты. Когда-нибудь они сделают здесь кабинет.
Она наблюдала вечер в раме окон.

Поздно ночью, в разгаре лета, Мэгги проснулась.
Рядом с ней неспокойно спал потный Рикардо. Она прислушалась: Мак не просыпался.
У нее чесались глаза. Она попробовала сесть. Дом жил своей жизнью. Бормотнула радионяня – это Мак сказал что-то во сне. На улице громко хохотали и улюлюкали юнцы, за полночь возвращавшиеся домой.
Сон не отпускал ее, и все же она чувствовала, что ее разбудил какой-то звук снизу.
Вдруг ее охватил такой страх, что даже дыхание остановилось, и сама она не могла двигаться.
Дверь спальни бесшумно отворилась, и кто-то вошел внутрь. Кто-то шагнул сквозь раму двери, словно отделившись от холста.
Свет уличного фонаря, проникая сквозь щелку в шторах, освещал его, но скупо. Он оставался в тени, в области намерений.
Кто-то спустился по крутому откосу вниз, к рельсам. Кто-то перебирал лежащий меж ними мусор. Просматривал, отсортировывал. Собирал деревянные обломки, превращенные в щепки поездами.
Кто-то стоял теперь в изножье ее постели, и она не могла шевельнуться. Вокруг его лица была рамка. Он смотрел прямо сквозь нее. Ей были хорошо видны скреплявшие ее новые гвоздики. Скотч, которым были обмотаны стороны деревянного прямоугольника. Струпья клея в его углах. Вся его новая, еще более несовершенная, чем раньше, форма.
Это для нее он вставил свое лицо в рамку. Правую сторону его подбородка уродовало пятно – то ли лишай, то ли болячка, то ли просто тень. Мэгги не могла разбудить Рикардо. Она не могла пошевелиться.
Кто-то держал возле головы рамку. Смотрел на нее, Мэгги, но держал при этом лицевой стороной наружу. Представлял себя ей, как картину. Он был теперь содержанием этой рамки. Он смотрел на нее, а она не могла отвести от него глаз, ведь он превратил себя в произведение искусства.

Слушай птиц

Трейлер 

0:00–0:03
Две крохотные птички дерутся в грязи. Без звука.

0:04–0:05
Мужчина лет тридцати, П., стоит в подлеске. В руках у него микрофон. Он смотрит.

0:06–0:09
Крупный план птичек. Это малиновки. Вспыхивают их красные грудки. Мелькают крылья, пока они колошматят друг друга. Появляется звук.

0:10–0:11
Крупный план микрофона в руках у мужчины.

0:12–0:15
Драка малиновок заполняет весь экран. Звук все нарастает, от него ломит уши.

0:16–0:19
Темно. Тихо. Раздается песенка птицы.
Голос за кадром, говорит мужчина, П.:
– Это поет победитель, он отвоевал территорию. Слушайте.

0:20–0:24
Неприбранная квартира. П. просматривает виниловые диски. Другой мужчина, помоложе, Д., наблюдает за ним.
П. говорит:
– Это старые полевые записи.
Показывает запись Д. Зритель не видит обложки диска.
Д. спрашивает:
– А что это за заглавие?
П. отвечает:
– Переводчик ошибся, наверное.

0:25–0:27
Кухонный стол со стеклянной крышкой, на нем – остатки трапезы. Статический кадр. Стол дрожит. Тишина.

0:28–0:31
Крупный план, лицо П.
Голос за кадром, Д.:
– И ты делаешь что-то вроде этого?
Голос за кадром, П.:
– Что-то вроде этого.

0:32–0:35
Снова стол. Теперь в его центре дерутся две малиновки.
Они яростно набрасываются друг на друга между тарелками и стаканами. Падает свеча. Переход в черное.

0:36–0:38
П. сидит, уставившись в телевизор. На синем экране надпись: «Поиск сигнала».
Из динамиков раздается искаженный голос самого П.: «…вроде этого».

0:39
Крупный план глаза малиновки.

0:40–0:42
П. идет по людной городской улице.
Голос за кадром, П.:
– Есть сигнал, но я не могу определить, входящий он или исходящий.
За спиной П. сначала один человек, потом двое поднимают головы к небу и раскрывают рты, как будто кричат. Звука нет.

0:43–0:45
Д. шепчет:
– Что ты пытаешься сделать?

0:46–0:48
Темно. Глухой удар.
П. смотрит в окно. На стекле снаружи силуэт летящей совы – белый порошок еще продолжает осыпаться.
Камера показывает землю под окном. Там корчится раненая сова.

0:49–0:50
П. в кафе, разговаривает с молодой женщиной. Мы слышим вокруг них шум. Слова П. растягиваются. Они больше не совпадают с движениями его губ.
Он говорит:
– Есть проблема с обратной связью.

0:51
Мужчина и женщина катаются по земле, колотя друг друга. Их лица ничего не выражают. Слышен свист крыльев.

0:52–0:57
Голос за кадром, Д. шепчет:
– Вы бы распознали звонок с просьбой о помощи?
Д. надевает наушники. Мы слышим потрескивающую запись птичьей песенки. Она становится все громче, к ней присоединяются еще птичьи голоса, и постепенно их хор перерастает в навязчивый белый шум.
Переходы кадра: флюгер вертится на шпиле; ускоренная съемка растения, которое стремительно поворачивается за солнцем; старый потрепанный спутник на орбите Земли.
Птичья песенка становится громче. На спутнике вспыхивает огонек, он поворачивается и направляет антенну к Земле, к летящим с нее звукам.

0:58–0:59
Д. сидит напротив П. за кухонным столом. Наклоняется вперед. Говорит:
– Слушай.

1:00
П. смотрит на экран компьютера. Там надпись: «Файлы не найдены».

1:01–1:02
Крупный план лица Д.
Он говорит:
– Слушай.

1:03
Ночь. Голый П. стоит у изножья кровати. Он поднимает голову и открывает рот, видно, что его горло вибрирует, как будто он воет. Слышен только шелест.

1:04–1:08
Д. кричит:
– Слушай!
П. кричит ему в ответ:
– Нет, это ты слушай! – Ударяет по столу ладонью.
Д. опускает глаза. На столе остается отчетливый отпечаток ладони П., сделанный белым порошком.

1:09–1:14
Подлесок. Крупный план драки малиновок.
Камера показывает П., в руках у него микрофон. Он без одежды, его кожа покрыта сотнями мелких царапин. Звука нет.
Вдруг малиновки прекращают драку. Отскакивают друг от друга. Смотрят на П.

1:15–1:19
Темнота. Слышно, как на винил опускается иголка. Начинается потрескивающая песенка малиновки.
Голос за кадром, П. шепчет:
– Слушай.

Титры: Слушай птиц.

Лошадка

В раме окошка на задней стороне дома, на фоне безобразной желто-кирпичной стены, позади единственной панели из матового стекла, стоит фарфоровая лошадь. Ростом она всего фут, ее блестящие белые бока испещрены зелеными стебельками и листиками, между которыми прячутся мелкие белые цветочки. Она стоит, норовисто прижав голову и яростно вскинув передние копыта, – вечный фарфоровый протест.
На улице стоит мальчик, он тихо плачет, глядя на эту лошадку. Его слезы смущают людей. Они не могут спокойно пройти мимо: один за другим люди из соседних домов, увидев его в свои окна, или прохожие, заметив его состояние, подходят и спрашивают, все ли с ним в порядке, где его мама, где папа, какая ему нужна помощь и что случилось. Он ничего не отвечает, только трясет головой или отмахивается. На нем нет следов побоев, его одежда не испачкана и не порвана, на вид ему лет тринадцать, но если приглядеться, то, может, и все семнадцать – а это уже совсем другое дело, тогда он не мальчик, а юноша, независимая личность, и всякое вмешательство в его дела, хотя бы и из лучших побуждений, он может счесть нахальством. Конечно, если он будет плакать тут и дальше, то кто-нибудь все же вызовет или полицию, или «Скорую помощь», или хотя бы уговорит его войти с ними в дом, а пока он всхлипывает почти беззвучно, и только очень внимательно присмотревшись к тому, как он переминается с ноги на ногу, как резко вдруг наклоняет голову, можно понять, что у него какое-то горе. Все, кто это замечает, задерживаются около него.
Приглядевшись к нему уж совсем внимательно, поневоле спросишь себя, где он взял такую одежду, ведь и в ее крое, и в цвете есть что-то совершенно неуместное на этой далеко не центральной улице северного Лондона, в конце которой маячат супермаркет (только что объявивший о снижении прибылей) и автомастерская, где наконец-то заменили дверь, сняв старую деревянную, покрытую лохмотьями облупившейся краски, и навесив чистую деревоплиту, за которой, видимо, откроется теперь какая-то новая мастерская.
День выдался холодный и ясный, и, стоя между кучками палых листьев и рваных полиэтиленовых пакетов, еще сырых от дождя, этот не то мальчик, не то юноша – как хотите, так его и назовите – не спускает глаз с фарфоровой лошадки в чужом окне. Но руки к стеклу не протягивает.
Шест пронзает тело лошадки, входя в ее миниатюрную грудную клетку, – небольшой, всего несколько дюймов в длину, он сделан то ли из желтого металла, то ли из грубо позолоченного дешевого фарфора, как сама лошадь, с которой он должен, по идее, составлять некое единство. То есть создавать впечатление, как будто ее сняли с карусели. В общем, это не модель настоящего животного, а модель модели вставшей на дыбы живой лошади. Может даже статься, что все лошадки на том веселом аттракционе, с которого ее якобы сняли, были не из дерева, а из закаленной в печи, покрытой глазурью глины, и тогда фарфоровый материал этой статуэтки подходит ей как нельзя больше.
Если дело обстоит именно так, то тогда перевод этого конкретного животного в копию коснулся лишь его размеров, но никак не сути.
Если, конечно, наездник был не под стать коню – воображаемый наездник. Возможно, это не уменьшенная копия большого аттракциона, а настоящая крошечная каруселька, предназначенная для катания кукол или мелких зверюшек, которые в страхе жмутся к холодным твердым телам искусно масштабированных зверей, скачущих по кругу вверх-вниз.
Должна быть какая-то логика в том, почему лишь эта часть аттракциона превратилась в игрушку, если это на самом деле случилось с ней. Куда девался яркий конический шатер? Где другие фигуры? Что там было – только лошади или целый ковчег пестро раскрашенных, сливающихся в волнистую дугу зверей? Возможно, игрушка, с которой сняли эту лошадку, была, подобно знаменитой карусели из Провиденса, своего рода витриной, чудом искусства, где все фигуры были копиями фигур с разных знаменитых каруселей, прославленных среди карусельных дел мастеров. Кони, утки, оседланные медведи, смена стилей, перекличка эпох: баухаусный тигр удирает от ягненка ар-деко, и так далее. Целые направления дизайнерской мысли, приняв облик разных зверей, плывут друг за другом по воле неведомого устроителя карнавалов, воздавая дань величайшей предшественнице всех каруселей, лучшей из лучших, каноническому воплощению медленно раскручивающейся дуги.
Эта пестрая карусель не может обойтись без призраков. На каждом скопированном животном должна ехать копия привидения, седок, повторяющий некоего изначального духа. Он должен пробуждаться всякий раз, когда разномастный поезд торжественно трогается в новый путь, и, невидимо моргая, с вежливым недоверием разглядывать соседей, гадать, откуда они взялись и где пребывают сейчас, а в конце пути не сходить на землю из боязни вторгнуться в чужое духовное пространство.
Возможно, именно это сказал бы мальчик тому, кто нашел бы нужные слова, чтобы успокоить его и разговорить.
Наверное, он говорил бы срывающимся голосом, возможно, с непонятным акцентом, а еще он вполне мог бы уснащать свою речь непривычными выражениями, спотыкаясь на них так, будто они даются ему с трудом, как слова нового языка, который он выучил довольно приблизительно, и хотя объясняется на нем, но без любви, бедный мальчик, бедный молодой человек! Как будто выполняет приказ. Все это вы почувствовали бы в нем, доведись вам заговорить с ним. Вы заметили бы, как он то и дело поднимает перед собой обе руки и стискивает кулаки, точно обхватывая ими какой-то невидимый столбик, прижимается к нему из страха свалиться. Если бы кто-нибудь задал ему вопрос, откуда он, то вряд ли получил бы на него ответ – мальчик не сумел бы ничего сказать, по крайней мере, ничего связного.
Возможно, вы постарались бы увести его с улицы, но вряд ли преуспели бы, ведь он так быстр, что за ним не поспеть, и исчезает, едва почуяв, что кто-то приближается к нему не из простого любопытства. А когда его и след простынет, вы ощутите смутное беспокойство, неуверенность в том, что он не вернется с наступлением темноты и что с ним не придут другие.
Возможно, вы смотрите на него из окна, из-за той самой лошадки, и тогда вы видите незнакомца, который все пытается взобраться на что-то невидимое, хватаясь за воздух и высоко поднимая ноги, но, не находя опоры ни в стременах, ни в деревянной скамейке, он снова и снова ударяется о землю.
В наши дни город – любой город – переполнен странными, тревожащими шумами, они будят вас по ночам, задолго до наступления утра, и вы лежите в темноте, чувствуя, как колотится у вас сердце, и пытаетесь уразуметь, что это был за звук, которого вы не помните, хотя уверены, что это именно он напугал вас и вырвал из сна. Может, так было всегда, и люди испокон веку в панике вскакивали посреди ночи, а потом старательно убеждали себя в том, что разбудивший их вопль только привиделся им во сне или это нервно взлайнула соседская собака, а не кто-то позвал на помощь и не заплакал где-то одинокий испуганный ребенок, а значит, не надо бежать и спасать или утешать, ведь это не голос парня или девушки из тех, что вдруг наводнили в последнее время город и, странно одетые, прерывисто шепчущие что-то невнятное, заглядываются в окна на гладкие фигурки лошадок, пастушек и пастушков, машинок, рыбок и ангелов, на чужих фарфоровых зверушек.

Эскиз

Есть одно обстоятельство, о котором знают все, кто когда-либо работал с трупами. Сделай что-нибудь мертвому телу, и оно сделает что-нибудь в ответ. И это никакая не метафизика, а чистая психология. Это правило распространяется даже на самые малозаметные вмешательства: любой порез, нанесенный безмолвному образцу, уже вызывает отклик, причем многократно превосходящий само воздействие. Поэтому, чем быстрее режешь, тем лучше себя чувствуешь, но все равно в процессе всегда остается что-то подозрительное.
Документ, который я пишу сейчас, – моя вторая попытка исповедаться. Первая, предпринятая много лет назад, начиналась так: «Теперь, когда Уильяма больше нет с нами, я свободен от обязанности хранить его тайну». Написав тогда эти слова, я, к немалому своему удивлению, решил не снимать с себя этой заботы в связи с его кончиной, а подождать лучше до своей.
Приехав в Глазго, Уильям – юноша умный, охочий до почестей, слегка изнеженный, но при этом чуждый чванства – с энтузиазмом окунулся в тот водоворот пирушек и иных бурных развлечений, которые составляли тогда дурную славу студентов-медиков этого города. Вместе с тем он много и усердно занимался, в особенности анатомией. В те дни, говорил он мне потом, мертвые внушали ему уважение и будили научный интерес, но не более.
Секционная находилась в подвальном этаже. Ее забранные матовым стеклом окна располагались под самым потолком, днем в них часто мелькали ноги прохожих, видимые примерно до середины икр. Наш класс – тогда меня еще в нем не было, и то, о чем я сейчас буду говорить, я узнал позднее, – так вот, наш класс делился на группы по четыре человека; каждая группа обступала свой стол, на котором лежал труп; студенты приподнимали пропитанную формалином простыню и начинали орудовать зондами или ланцетами, выполняя команды профессора.
Шел уже третий месяц учебы, за окнами было темно, в зале холодно (по понятным причинам температуру там поддерживали минимальную). В лабораторию пускали и вечерами, однако всякий, кто приходил туда в одиночку, должен был иметь в виду, что хотя зубрежка – дело похвальное, однако резать труп в неофициальные часы – значит проявлять неуважение к другим членам своего квартета, все равно что подчеркивать в общественном учебнике. Одним из таких рьяных был Уильям.
Он срисовывал мускулатуру. Поднял освежеванную руку. Повертел ее туда-сюда, наблюдая, как ведут себя при сгибании мышцы.
Тело принадлежало мужчине моложе шестидесяти, еще довольно стройному и мускулистому, несмотря на кое-какие отложения последних лет жизни. Запустив пальцы в мускулатуру, Уильям пошарил между сгибателями и разгибателями. Они не соединялись сухожилиями, и он развел их в стороны. Открылась длинная, плавно изогнутая кость в руке мужчины.
Уильям замер. Несколько секунд подряд он оставался без движения, не сводя пристального взгляда с того, что ему открылось. Раздвигая ткани, он чувствовал, как кончики его пальцев скользят по тонкой, словно колбасная шкурка, оболочке локтевой кости.
На желтовато-белой костной поверхности были нанесены какие-то царапины. В первое мгновение Уильям подумал, что это, должно быть, след старой травмы. Но царапины были расположены отнюдь не произвольно. Ни перелом, ни какой-либо другой несчастный случай не могли оставить по себе таких следов.
Отметины на кости складывались в орнамент. Перед ним был рисунок.
Через разрыв в надкостнице, этой волокнистой опояске костной ткани, Уильям увидел причудливые завитки. Стебель локтевой кости и изгиб лучевой покрывал филигранный орнамент, наподобие тех, что можно видеть на страницах древних рукописных книг.
Уильям поднял голову и уперся взглядом в старую, покрытую пятнами стену прямо перед собой, потом посмотрел в сторону и увидел Джона и Харприта, которые корпели над своими трупами поодаль, и, наконец, снова устремил взгляд на кость у себя под пальцами. Рисунок никуда не исчез. Уильям по-прежнему различал его ржаво-красные линии, чуть расплывчатые, словно видимые сквозь тонкую вуаль.
Дрожащими руками он еще раздвинул мышцы, обнажив больший участок кости. И разобрал замысловатые изображения. У запястья полосы складывались в контуры растений, между листьями которых, очерченная еще более тонкими штрихами, виднелась крошечная человеческая фигурка.
Уильям точно знал, что кожа на руке трупа не имела никаких повреждений до того самого момента, как он и его товарищи впервые коснулись ее своими скальпелями. Он навалился на стол, склонился над лицом под простыней.
– Эй, парни, – позвал он. Ни Харприт, ни Джон его не услышали. Прочистив горло, он позвал их еще раз. Позже он рассказывал мне, что сам удивился, услышав слова, которые сорвались у него с языка, когда товарищи все-таки оглянулись. Он собирался сказать примерно следующее: «Тут такая странная штука – посмотрите и скажите мне, кто-нибудь из вас что-нибудь понимает?» Но выговорил, и то не сразу, вот что: «Этот зачет меня уморит. Я уже не понимаю, на что смотрю».
В ответ на эту обманчивую полуправду его товарищи только усмехнулись и, заверив его в своем не менее шокирующем невежестве, продолжали работать, а Уильям остался в одиночестве разглядывать бескровную руку трупа и замысловатости на ее костях.

У доставшегося ему волей судьбы трупа не было ни татуировок, ни заметных шрамов. Руки выдавали прижизненную привычку к физическому труду, костяшки пальцев – отсутствие опыта в драках.
Когда приводишь себя в такое состояние ума, которое соответствует задаче проведения вскрытия, то, уверяю, становится трудно рассматривать лицо трупа именно как лицо. Усилием воли заставив себя приподнять с его головы фланель, Уильям увидел не скопление плоскостей и выпуклостей, а человеческие черты. Он приподнял трупу веки и попытался вообразить, как этот гравированный человек двигался при жизни.
Наконец Джон и Харприт ушли. Борн, привратник, заглянул в лабораторию, кивком пожелал Уильяму доброго вечера и удалился, оставив его наедине с тайной. Уильям долго сидел в холодной, нетопленой комнате один, точно караульный. Когда он наконец поднялся, движения его были решительны. Взяв скальпель, он еще удлинил разрез с таким искусством, на которое даже не считал себя способным. Затем омыл водой открывшуюся кость и по всей ее длине увидел те же загадочные знаки.
Завитки, формы, похожие на облачка, волны. Вот женщина, она нагнулась, все ее тело – пересеченные линии. Уильям вскрыл мужчине бедро. Развел в стороны мощные мышцы, обнажил кость – а чего миндальничать с покойником? – и из нутра растерзанной ноги на него глянул нацарапанный на кости глаз.
Два разреза на груди, как раны христианских мучеников. На ребрах с одной стороны открылось изображение лодки, плывущей под парусом, с другой – абстракция.
Уильям мыл руки. Прислушивался к редким шагам за окнами.
В ближайшие два дня анатомического класса в расписании не было, но кто-нибудь из трех других совладельцев трупа мог прийти сюда когда угодно. Позднее он говорил мне, что прекрасно понимал: у него нет никакого морального права поступать так, как он задумал, рисунки попали в его руки лишь волею случая, и никто не поручал ему заботу о них. Но я никогда не принимал на веру его убежденность в своей не-избранности.

– Припозднились вы сегодня, – заметил Борн, когда Уильям зашел, наконец, расписаться в журнале перед уходом из лаборатории.
– И то верно, – сказал Уильям. – Зачет на носу.
Его била дрожь. Он моргнул, улыбнулся не очень убедительно и шагнул в стылую тьму.
Часа примерно через два он вернулся. На нем была старая, поношенная одежда неопределенного цвета и шляпа, надвинутая на самые брови. Перед собой он толкал тачку для компоста, которую только что угнал из сада своей квартирной хозяйки, мучительно стараясь, чтобы она не громыхнула и не скрипнула в процессе похищения. До рассвета оставалось еще несколько часов. Уильям окинул взглядом задние фасады домов вокруг. Они были темны. Опустившись коленями на тротуар, он толкнул окно, которое оставил незапертым.
Протянув руки во тьму, к мертвым, он извлек оттуда мешок с химикатами и инструментами, заранее привязанный им к раме. Прислонился к стене, собираясь с духом. Снова пошарил в темноте в поисках концов веревок из скрученных простыней. Они тянулись от окна к рабочему столу под ним, где лежал обвязанный ими результат его долгого и неприятного труда.

Уильям был неопытен, иначе дело у него наверняка бы пошло быстрее. Но он полистал найденные в прозекторской учебники и, умирая от отвращения и дрожа от страха, как бы его не застукали, со всей возможной для него тогда быстротой и осторожностью расчленил труп.
Одно неверное движение, и его ноша обрушится вниз с грохотом, который сразу поставит на всей его затее жирный крест. В прозекторскую примчится Борн. Постепенно, одну за другой, Уильям извлек наружу все части тела, завернутые каждая в свой саван.
Наконец он сел прямо на землю, чтобы перевести дух. Его сорочка была мокрой от пота и предохраняющей от разложения жидкости, которая сочилась из обмотанных простынями кусков. От него несло смертью. Уложив спеленатые части тела в тачку, он забросал их компостом. Похоронил своего мертвеца. Затем, надеясь, что встречные примут его за трудолюбивого садовника, отправляющегося на работу ни свет ни заря, он взялся за тачку и покатил ее прочь.

Преступление Уильяма было замечено лишь через сутки, не раньше. Двое студентов, придя в прозекторскую, обнаружили, что на каталке лежит совсем не то тело, с которым они работали до сих пор.
Уильям обдумал разные способы замести следы, включая нанесение увечий всем до единого трупам в зале (мысль, которую он отверг сразу). В конце концов, он просто перепутал все каталки, а свою, пустую, скромно задвинул к самой стене.
Это сработало. Джонсон и Хирш не менее получаса искали свой образец, пока, наконец, не обнаружили его в углу, куда его загнал Уильям. Найдя его, они решили, что в прозекторской произошла перестановка и что их предупредили, а они просто забыли об этом, и как ни в чем не бывало продолжали работать дальше. Позже, поразмыслив, они все же решили сообщить о странном происшествии, но и тогда прошло еще несколько часов, прежде чем привратники, кляня чью-то, как они думали тогда, проделку, принялись расставлять по местам каталки с трупами и обнаружили, что одного не хватает.

Уильяму срочно требовалось надежное укрытие. Он развернул свою тачку и с сильно бьющимся сердцем углубился в район, который пользовался в городе дурной славой и где его внезапно настигли сожаления о том, что он расчленил труп.
Ночь уже почти подошла к концу, когда он нашел памятный ему дом. Точнее, не дом, а целый квартал – четыре или пять необитаемых строений, без окон, с черными от огня стенами. Взломать заднюю дверь и въехать внутрь, лавируя между грудами мусора и отбросов, было делом одной минуты. Он миновал вонючую каморку, в которой бродяги и местные ребятишки справляли разную нужду. Смрад вокруг стоял такой, что, по замыслу Уильяма, должен был отпугнуть любого непрошеного гостя. Он втащил свою ношу на второй этаж и вывалил там на пол.
Потом заново сложил части в тело, привалив его спиной к стене. Он надеялся, что химикаты, которыми он пропитал плоть, отпугнут крыс. Но все же не оставил на виду ни одного фрагмента кожи. Нечто взирало на него грязной тряпкой, которая прикрывала лицо. Уильям смотрел на него в ответ, чувствуя, как у него переворачивается желудок.
Он представлял, как встанет солнце, как его лучи в какой-то миг коснутся савана и мертвеца под ним, как зальют его целиком и как он даже не шелохнется от их тепла.

Я уже присутствовал при том, как наш декан, доктор Келли, разразился громоподобной речью о гнусном деянии. Это был мой первый и самый драматичный день в медицинской школе Глазго. С предыдущего места учебы я переводился в спешке, лихорадочно заполняя документы и строя планы. И первым, что я услышал по прибытии, была та самая речь.
В зале присутствовали полицейские. Нас отпустили, и я уже шел к выходу в компании студентов, которые любезно называли мне свои имена, как вдруг увидел привратника – он отозвал четырех молодых людей в сторону, где их ждали констебли.
– Кто они? – спросил я.
– Те, у кого сбежало тело, – сказал кто-то. – Точнее, было украдено через форточку прямо под носом у охраны и начальства лучшей медицинской школы всей Шотландии, – и он изобразил содрогание.
Уильям взбодрился, когда услышал, как сильно огорчены допросом его ни в чем не повинные коллеги. Он с неменьшей горячностью уверял, что ничего не знает о происшествии. От одежды, которая была на нем в ту ночь, он избавился сразу. Тачка миссис Малли покоилась на дне канала. Но тот факт, что Уильяма не вывели тогда на чистую воду, еще не превращает эту историю в рассказ о некомпетентности полиции.

– Ну, что? Валяйте, выкладывайте, – начал Миллз, флегматичный молодой англичанин из Йоркшира, которому в сороковом году суждено было погибнуть во Франции. – У кого какие теории?
Мы по очереди излагали свои соображения о том, что могло случиться с трупом. Рассмотрели все возможные варианты: кражу, трупохождение, аферу с участием мертвого тела. Уильям тоже был с нами в пабе, и его полет фантазии был таков: может, мертвец очнулся, понял, что он вовсе не мертвец, встал, пожал плечами и пошел домой. Моя идея – товарищи по группе одобрили мое участие в игре, хоть я и был новеньким, – состояла в том, что все они стали жертвой колдовства, что им только показалось, будто труп был, а на самом деле его не было.
Внезапно оставшийся бестелесным квартет был рассеян – «словно чертово колено Израилево», по выражению Аденборо, – среди своих коллег. Мне тоже дали место, так что в анатомический класс мы теперь ходили пятью группами по пять человек в каждой. Уильям, как и все, сетовал на это нарушение привычного порядка.
Пропавшее тело скоро вошло у студентов в пословицу. Стоило кому-нибудь что-нибудь потерять, как сразу говорили, что это, наверное, наш труп по пути домой прикарманил. Внезапные шумы в коридоре приписывали неуклюжим передвижениям беглеца. Уильям тоже шутил на эту тему с другими, не больше, но и не меньше, чем все.

В ряду домов, смотревших фасадами на железную дорогу, Уильям отыскал склад, где местные лавочники хранили излишки товара. Он заглянул в закопченное окно. Прошел поезд. Маленькая девочка, игравшая с куклой в канаве, подняла голову.
Домовладелец, престарелый бандит на покое, согласился на предложенную цену. Уильяму удалось внушить ему мысль о том, что его нельзя отвлекать во время работы и вообще заходить к нему в комнату или пускать туда людей, так как ему, вполне возможно, придется использовать опасные химикаты. Тот, несомненно, вообразил, что речь идет о подпольной лаборатории по производству спиртного или наркотиков. Уильям не стал его разубеждать.
– Сможете держать подальше от моих дверей местных мальчишек? – спросил Уильям.
– Пусть только сунутся.
Прокрадываясь в полуразрушенный пожаром дом, Уильям был готов к тому, что там рядом с телом его уже поджидает полиция. Но нет, внутри были по-прежнему только грязные тряпки и мясо. Лунный луч светлым пятном лежал на полу чуть в стороне от останков: работа неопытного декоратора.
Три жуткие ночи Уильям курсировал между пожарищем и своей новой лабораторией. Торс он перенес в чемодане. Затем, в нем же, ноги; затем обе руки и голову – в ранце. Основательно пропитанная химикатами, его ноша не смердела и не разваливалась на куски, но пахло от нее все же не очень хорошо.
Замечал ли кто-нибудь в те дни, каким он был усталым? Пострадала ли его учеба, снизилась ли успеваемость? Думаю, что нет. Мы все много работали и все изрядно уставали. Тайные изыскания Уильяма приводили лишь к его периодическим отлучкам, но и это было делом вполне обычным. Мы, студенты, всегда прикрывали друг друга в таких случаях: «О, Брайс сегодня лежит, сэр, у него температура». Эти мелкие обманы давно стали для нас второй натурой. Да и профессора, хотя подозревали, что тут не все чисто, не портили нам игру и только сухо просили передать прогульщику их пожелания скорейшего выздоровления.
Мы с Уильямом работали тогда за разными столами, но я уже успел немного узнать его. Он был не из тех, к кому тянутся люди, да и я тоже.
Как-то вечером, когда мы оба были в гостях у Брэдли (отчаянного бахвала, которого все терпели только из-за его клуба), всеобщее внимание обратилось ко мне.
– А что такое стряслось? – приставал с расспросами Ледвит. Он был хороший малый, не вредный, но во хмелю глупел. – Чего это ты вдруг свалился к нам прямо посреди семестра, да еще в такой спешке? Ты же вроде из Дарема, нет? – Он фыркнул. – Уж не в девчонке ли тут дело? И почему именно Глазго?
Я отвечал расплывчато, стараясь перевести все в шутку, но он не унимался.
– Нет, правда, расскажи, Джеральд, – продолжал он. При этом он глядел на меня в упор, а я прятал глаза. – Сюда-то тебя чего принесло?
– Оставь его, Чарльз, – сказал кто-то, но другим однокашникам тоже было интересно, и, думаю, многие только радовались, что нашелся один бестактный и задал вопрос по существу. Нахал на пирушке – сущее благословение для не менее любопытных, но более воспитанных гостей.
И тут заговорил Уильям.
– Чарльз, – сказал он, – не будь занудой. Видишь же, человек не хочет говорить об этом. Ну и отстань от него, не срамись.
В наступившем молчании Уильям, казалось, был единственным, кто не испытал стыда.
– Кто бы говорил, – тихо произнес кто-то. – Сам тоже с подружкой куда-нибудь закатится, и ищи-свищи.
На что Уильям ответил:
– А разве это не мое право – закатываться с кем угодно и куда угодно?
И он улыбнулся. Многие засмеялись. Разговор потек своим чередом. Ледвит подошел ко мне и сказал:
– Прости меня, старина. Я болван.
Я, разумеется, ответил, что уже и думать об этом забыл.
Мы с Уильямом вышли на улицу вместе, сунув руки в карманы и нахохлившись от холода. Шли молча. Он даже не сказал: «Старине Ледвиту вечно неймется» – или еще что-нибудь в таком роде. Поравнявшись с домом, где я снимал комнату, мы остановились под фонарем, и Уильям заглянул мне прямо в глаза. Посмотрел, хлопнул меня по плечу и скрылся в тумане.

Химикаты химикатами, а останки все же начинали пованивать, и довольно противно. Полагаться на природу не приходилось – dermestes maculatus  отворотили бы от них свои носы. Кислота повредила бы кости. Вот почему в своей новой тайной лаборатории за оконным стеклом, закрашенным краской, и дверью, запертой на замок, Уильям прибег к единственному доступному ему способу.
Часами он кромсал посеревшую плоть, остригая ее с костей, и складывал обрезки в ведро с крышкой. Окунал носовой платок в разведенный водой одеколон и повязывал его себе вокруг рта и носа. Крупные кости он отделял при помощи ножа; но с мелкими – фалангами пальцев, косточками плюсны – это не выходило.
Сколько раз он жалел, что не нашел помещения с печью! Вскипятив самую большую лохань воды, какая только влезла на его плиту, он положил в нее голову. В комнате стало очень жарко. Даже человеку научного склада ума и редкого бесстрастия не очень-то приятно смотреть, как кувыркаются в кипятке глаза, то и дело всплывая на поверхность, и запоздало соображать, что надо было удалить их, чтобы не ловить на себе теперь их взгляды; а уж наблюдать, как ухмыляется оскаленным от жара ртом ворочающийся в кипятке череп – испытание и вовсе не для слабонервных.
Вода густела. Орудуя шумовкой, что до тошноты напоминало ему самому процесс приготовления пищи, Уильям собирал с поверхности всплывающую вываренную плоть. Он не удержался и рыгнул.
Пока голова варилась, он курил и читал учебник, но сосредоточение не приходило. Тогда он встал и долил в лохань воды. Много позже, когда ночь уже близилась к концу, он взял щипцы и стал шарить ими в жиже. Выудив то, что ему было нужно, он вскрикнул и разжал руку. Предмет снова плюхнулся в воду, обжигающими каплями с частичками человеческой плоти обдав студента, который стоял у плиты, зажимая трясущейся ладонью рот.
Уильям предпринял вторую попытку. От головы шел пар. Глазницы превратились в растянутые яйцевидные мешки, в которых жутко болтались глаза. Он вынул их. Через размягченную плоть просвечивали кости.
Уильям сковырнул остатки лица. Очистил череп. Для извлечения мозга придется прибегнуть к какому-нибудь хитрому варианту церебротомии, возможно, по древнеегипетскому способу, через нос. Но пока он просто держал перед собой трофей и глядел в его пустые глазницы.
На нем были те же темно-красные линии, которые он помнил по руке. И нанесла их не игла, заряженная ламповой сажей, но непрекращающийся ток крови.
На одной половине лобной кости был нарисован большой корабль. Он нес по волнам причудливого моря неведомый груз. Закрученные в узел линии над левым глазом могли означать морского зверя, следующего за кораблем в пучине. Верхняя челюсть – джунгли. Заросли лиан, изгибы которых приводили на память стиль боз-ар, сучья, прогнувшиеся под тяжестью беличьих стай, ухаживания райских птиц в густой тени.
Клиновидная кость кишела животными. На скуле можно было различить шестеренки скрытого в тени механизма. Через височную кость плыли облака. Темя украшали изображения орудий труда; нижнюю челюсть – фруктов и обезьян. Вокруг носовых пазух виднелись отметины вроде тех, что наносит на бумагу каллиграф, испытывая новое перо.
Кое-где вид загораживали ошметки кожи и сгустки сварившейся крови. За какой же срок возник этот шедевр – сколько лет текла по жилам кровь, придавая нужную окраску линиям, как долго росли кости, вытягиваясь и расширяясь в нужном направлении, обретая нужную форму? Менялся ли рисунок со временем? Каким он был, когда мужчина был мальчиком лет шести? А потом в десять лет, в семнадцать?
Уильям провел по изображению парусника пальцами. Их кончики чувствовали царапины, углубления в еще не остывшей кости.

Можете не сомневаться, я не однажды расспрашивал однокашников о теле, которое так внезапно исчезло из школы перед самым моим появлением в ней. Мое любопытство никому не казалось удивительным. «Как оно выглядело? – спрашивал я. – Где у него были разрезы? И если серьезно, то что, по их мнению, могло с ним случиться?»
Эти вопросы я задавал тем, кто с этим образцом работал.
– Боюсь, что не имею об этом ни малейшего понятия, – отвечал Сандерс. – Я вообще терпеть не могу анатомию, – добавлял он, точно это имело какое-то отношение к делу. От Аденборо и Периша толку было не больше.
Когда я спросил о теле Уильяма, тот отвечал приветливо и любезно, но сдержанно, точно знал что-то, но не спешил расстаться со своим знанием. Я невольно обратил на это внимание и огорчился больше, чем готов был признать. К тому времени его предпочтения были мне уже небезразличны.

Происхождение трупов, с которыми мы работали в лаборатории, тщательно скрывалось, но не будем наивны – потратив достаточно сил, времени и денег, Уильям наверняка установил бы личность своего кадавра. Однако он не смог придумать, как защитить себя от подозрений, которые наверняка возникли бы в ходе подобных расспросов. И тогда он принял решение – с радостью, изумившей его самого, – что не будет пытаться узнать, кем и откуда был тот человек, над останками которого он теперь трудился.
В анатомическом классе мой стол помещался как раз рядом со столом Уильяма. Я наблюдал за странной сосредоточенностью всех его действий на занятиях. Когда мы по команде профессора обнажили черепа наших трупов, сняв по нескольку дюймов мягких тканей с макушки, Уильям начал переходить от одного стола к другому, заглядывая в разрезы. Не найдя ни в одном из них ничего необычного, он вздохнул, то ли огорченно, то ли, наоборот, с облегчением.

Девчушку, которую он не раз заставал играющей у дверей своей импровизированной лаборатории, видимо, не принимали в компанию другие дети. Он часто видел ее в тени дома, всегда одну, не считая куклы – примитивной тряпичной особы с грубо намалеванным ртом, в потрепанном платье. На Уильяма, когда тот появлялся или уходил, она глядела с нескрываемой подозрительностью, свойственной всем маленьким детям.
Сам Уильям тем временем закалялся. Он так долго варил ступни и ладони трупа, что мясо распалось буквально на волокна, когда он стал вынимать из емкости маленькие косточки. Их он аккуратно разложил по простыни, на которой предварительно набросал человеческое тело. В кружок головы он поместил череп. Тщательно распределил головчатые, ладьевидные, трехгранные и полулунные кости, а фаланги ссыпал грудой, точно детали головоломки.
Все фрагменты костей, вплоть до самых мелких, оказались покрыты рисунками.
Он беспрерывно кипятил воду, размягчал закостеневшую плоть, легкими касаниями снимал ее с локтевых костей, с позвонков, ребер. Он выкладывал заново разобранного на части татуированного человека, нетерпеливо ожидая, когда же ему целиком откроется то, что он обнаружил под плотью.

Однажды мы с Уильямом зашли в скромный морской музей. Все время нашего визита туда я не уставал разыгрывать изумление этим фактом.
– Не то чтобы мне здесь не нравилось, – твердил я, – но как тебе удалось затащить меня сюда?
– Путем манипуляций, конечно, – сказал Уильям. – Нет такого человека, который не подчинился бы моей воле.
Я стал расспрашивать его о родных. Говоря об отце, заурядном служителе церкви, он в нескольких неприязненных словах набросал портрет ничтожного человека. Мать он, очевидно, любил, но и жалел, что тщетно пытался скрыть. Его сестра учительствовала, брат занимался импортом каких-то товаров, больше он ничего о них не знал.
Тогда я начал читать вслух велеречивые пояснения к экспонатам с судовой верфи города Глазго. Не без сарказма восхищался уменьшенной копией клипера, некогда величественного, такого и разэтакого, эт сетера, эт сетера.
Однако при виде Уильяма, замершего у стеклянной витрины с образцами резьбы по кости и раковинам, я умолк. Сценки из жизни моряков, морские чудовища, нравоучительные изречения на китовом усе и моржовом клыке – чего только там не было.
– Этот наверняка из Америки, – сказал он, указывая на рог нарвала, покрытый филигранной резьбой. Под ним не стояла подпись.
– Ты и в этом разбираешься? – выговорил наконец я. – Под чьим же руководством ты постигал сию премудрость?
– У людей бывают интересы и помимо профессиональных, – ответил он. – Не сомневаюсь, что и у тебя есть свои скрытые глубины, Джеральд.
Я не ответил. Уходя, мы опустили по благодарственной монете в коробку для пожертвований, стоявшую у дверей, и черкнули пару ехидных замечаний в гостевой книге.
– Когда ты только появился у нас, – снова заговорил Уильям после долгой паузы, – тебе, наверное, показалось, что ты попал в тайное общество.
– В смысле?
– Ну, не знаю. Мы все тогда уже перезнакомились. Бывает иногда, войдешь куда-нибудь и вдруг почувствуешь себя чужаком.
– Что ж, большое спасибо, – сказал я. – Мне-то как раз казалось, что я недурно вписался в вашу компанию.
– Да ладно тебе, – ответил он. – Я говорю вообще, а не о тебе именно, так что не передергивай. Я хочу сказать, что чувство непринадлежности возникает у людей чаще, чем они думают. Стоит хотя бы просто войти в комнату, где уже кто-то разговаривает, и пожалуйста – сразу начинаешь чувствовать себя не в своей тарелке. Даже если они очень мило стараются ввести тебя в курс общей беседы. Что уж говорить, если кто-то внезапно появляется в совершенно новом для себя месте, как ты. – Он не смотрел мне в глаза. – Хоть Ледвит и осел, но мне все же интересно, что привело тебя сюда.
Он наблюдал за тем, как я сначала открыл рот, собираясь заговорить, а потом закрыл его опять, так и не сказав ни слова. Кашлянул.
– Полагаю, что чувство непринадлежности присуще всем людям, в большей или в меньшей степени, – сказал он.
– Наверное, – отозвался я.
– И иногда, – продолжал он, – это чувство возникает не без причины. Например, когда внезапно натыкаешься на что-то такое, чего тебе лучше не знать и не видеть. Поневоле становится любопытно, что способны сотворить с тобой те, кто в курсе этого секрета.
Говоря это, он выглядел таким юным и покинутым, что у меня заныло сердце. Некоторое время мы оба молчали.
– У тебя все в порядке? – спросил наконец я.
– О, – словно очнулся он, – а я хотел то же самое спросить у тебя. – Я промолчал. – Не обращай внимания.
– Если что-то все же случилось… – начал я нерешительно, словно боясь, вдруг он возьмет и скажет, да, мол, случилось, да еще выложит, что именно.
– Не обращай внимания.

Дело было сделано. Кости очищены. Головоломка человеческого скелета собрана.
Заканчивалась зима. Уильям промыл кислотой сток в раковине.
В тот день он шел в свою лабораторию кружным путем, не в силах избавиться от ощущения, что за ним следят. Теперь он сушил скелет, тщательно обтирая все косточки. Повертел в руках плечевую кость, прослеживая на ней приключения в разных неведомых землях героя, похожего на Синдбада-морехода. Вдруг ему захотелось отполировать ее до блеска.
Поколебавшись, он нацарапал что-то в блокноте, вырвал листок, открыл дверь и увидел девочку, которая играла с куклой. Под его взглядом она настороженно встала.
– Здравствуй, – сказал он ей. – Хочешь заработать шиллинг?
Когда девочка все же ответила, у нее оказался такой густой местный акцент, что Уильям невольно расхохотался. Он почти ничего не понял.
– Знаешь мистера Мюррея? – В тех местах его знали все. – Отнесешь ему вот это. Он даст тебе пчелиного воску. Принесешь его сюда и получишь шиллинг.
Девочка взяла бумажку и убежала в нужном направлении. Возможно, он ее больше не увидит. Уильям сел на залитое солнцем крыльцо, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и стал курить.
Когда девочка все же вернулась, неся большую банку, он, всплеснув руками, приветствовал ее радостным криком. Она отдала ему воск, сияя широченной улыбкой.
Потом она что-то сказала. Когда до него дошло, что она интересуется, «што там у ниво», он ответил:
– Не могу сказать.
И она тут же повернулась к нему спиной и пошла куда-то без слова упрека или огорчения. Его ужаснуло отсутствие удивления, с каким она отнеслась к крушению своей надежды. Он окликнул ее.

Уильям всецело отдался радостям полировки. Одна за другой обретали блеск гравированные кости. Первым засиял череп. Потом лопатка, грудина, все остальное. На левой коленной чашечке всходило солнце; на правой выл на полную луну волк. Опускаясь при жизни на колени, их владелец попирал языческие символы.
– Не постесняюсь сказать, – сообщил мне много позже Уильям, – что я даже прослезился, когда увидел наконец всю картину в целом.
«Какой богатый материал для анализа», – думал он тогда, переходя от иллюстрации к иллюстрации, прослеживая маршрут, путь того корабля, который он видел на многих костях. Рука, нога, нога, рука, голова, а потом что, вокруг грудной клетки? Что же это, странствие героя?
– Знаешь, что это? – спросил Уильям.
Девочка уставилась на расписной самородок, который он вложил ей в ладонь.
– Печенька? – рискнула предположить она.
– Это называется крестец, – ответил он. – У меня такой есть. И у тебя будет, когда вырастешь. А сейчас, видишь? Флаги на ветру, полощутся из стороны в сторону, по всей ширине кости. Горы, лес.
Дитя глядело серьезно. Это он сам нарисовал? Нет, ответил он ей. И объяснил, что это сделано кем-то – или чем-то – до него.
Он подождал, пока она проведет пальцем по контурам рисунка. Его радовало, что теперь это чудо увидел еще кто-то, кроме него самого. Благодаря ему девочка сохранит этот момент в своей памяти. Он сказал ей, что эта штука была у человека под кожей.
– Представляешь, в какое положение это ставит человека моего склада, а? – сказал он. – В былые времена я бы, наверное, назвал себя вольнодумцем, но сегодня в вольнодумстве нет уже никакой дерзости. И все равно, человеку моих занятий это кажется подозрительным, потому что кто еще мог оставить там эти рисунки, а? – Он снизил голос почти до шепота. – Бог – резчик по кости.
Девочка не смотрела на него, а он не смотрел на нее.
– Кем он был? – продолжал он. – Знал ли он, что носит под кожей? Был он такой один или их много? Может быть, существует некое братство – хотя почему обязательно братство, кто сказал, что в нем не может быть женщин? Наверняка они там тоже есть, так что это, скорее, целый клан – расписанных с любовью.
В доме что-то скрипнуло. Уильям вскинул голову. Прямо над ним поселился новый жилец, чьи шаги внушали ему опасения, так как ему казалось, будто он откуда-то их знает.
– Нельзя сказать, будто эти рисунки не изящны, – продолжал он. – Нет, вся штука в другом. Почему выбор пал именно на этого человека?
Если в рисунке и была зашифрована некая история, то Уильям не смог ее прочесть. Мужчины и обезьяны, женщины и козодои, звезды, монстры мохнатые и пернатые, механизмы, часы, охотники с кремневыми ружьями, жираф-паша, восседающий на каменном троне, города с луковицами куполов выше туч, узлы вроде тех, что бывают на кельтских могилах, – все это никак не складывалось для него в единую повесть. Зато он посмешил девочку, показав ей зверей, изображенных на челюсти.
– Есть такие иллюминированные рукописи, – продолжал он, – на которые смотришь, и становится понятно, почему те или иные образы нарисованы именно там, где они нарисованы. Но есть и другие, в которых, сколько ни гляди, ясно одно – порождения буйной фантазии художника, которыми пестрят их поля, остались бы неизменными при любом тексте.
Сверху опять донесся звук – на этот раз скрип, как будто кто-то опустился на пол, приложив ухо к отверстию. Но Уильям уже слишком глубоко ушел в свои мысли и ничего не слышал. Зато услышала девочка. Она испуганно вскинула голову и стала смотреть на потолок, а Уильям тем временем продолжал:
– Какое-то время я думал, что именно так обстоит дело и с этим. Более или менее… – Он помешкал. – То есть это просто ничего не значащая разминка руки. Хотя и превосходного качества. Маргиналии своего рода. Но…
Уильям указал на завитушки в изгибе ребра.
– Посмотри на эти отметины, – сказал он. – Их изменения показательны. Волнистость нарастает. То, что начинается у одного края кости как набор относительно простых линий, к другому ее краю превращается в творение виртуоза. И так повсюду. Развитие. Одна и та же фигура здесь… – голень, – и здесь… – боковая поверхность черепа, – но наверху она куда утонченнее. И таких усовершенствований сотни… Мне кажется, то, что мы видим здесь, на этих костях, представляет собой эксперимент. Наброски, подготовительные замечания, проверка идей. Кто-то разминал руку на этом скелете. Перед настоящей работой. Какой – кто знает? Уж, во всяком случае, не над этим человеком. Да и над человеком ли вообще?
Уильям бросил взгляд на закрашенное окно. Оно сияло, пропуская солнечный свет снаружи. Он торопливо продолжал:
– Может быть, лет двадцать спустя норвежское китобойное судно поймает, ну, скажем, голубого кита. И пока команда будет заниматься разделкой его туши, какой-нибудь Гуннар Гуннарсон заметит: здесь, на обнажившемся уголке черепной кости, вырезана человеческая фигура. В натуральную величину. Прямо как живая. Даже лучше, чем живая, деликатнее. И тогда под толстой кожей морского гиганта обнаружится наконец шедевр, предварительным наброском к которому послужило вот это. И он будет прекрасен. А еще он будет рассказывать удивительную историю. Ну, что ты на это скажешь? – Он улыбнулся девчушке. – История, вырезанная на костях кита.
Девочка посмотрела на него серьезно.
– Или нашего друга? – переспросил он. – А может, и еще чьих-то, кто знает? – И он поднял руку, указывая на запертую дверь и на весь Глазго за ней. – Может, мы все лишь несовершенные наброски. А с этим парнем произошло то, что происходит с любой ненужной бумажкой. Его выбросили. Так мы и оказались здесь. – Он снова улыбнулся, и его глаза наполнились слезами. – В мусорной корзине.
Он так волновался, что даже взрослому теперь было бы нелегко уследить за его мыслью, тем более ребенку. Но он смотрел только на кости.
– Если бы мы могли заглянуть под мою или под твою кожу, как ты думаешь, что бы мы там увидели? Таких людей, как он, вряд ли много – иначе мы бы об этом слышали. И в то же время я не могу поверить, что он такой один. Сколько же среди нас таких, расписанных?.. Я думал, о, конечно, я думал о том, чтобы приоткрыть себя хоть немного. – Он постучал себя пальцем по голени. – И знаешь что? Я понял, что мне страшно узнать, какой я – разрисованный или нет.
Уильям поднес к губам палец. Девочка очень серьезно повторила его жест. Она снова взглянула на потолок, но наверху было тихо.
– Если носители эскиза знают, что он у них внутри, – сказал он, – то, независимо от того, понимают они его предназначение и смысл или нет, они всячески стараются избежать ненужного внимания. Но тогда появление на моем столе вот этого парня – серьезный недосмотр с их стороны. Кто знает, что они могут сделать, кого подослать к такому, как я, – случайно натолкнувшемуся на их тайну? Так что лучше молчи о том, что знаешь. Вдруг они окажутся плохими парнями?.. В конце концов, не исключено ведь, что художник – вовсе не Бог, а совсем другая сила.

Девочка попыталась стащить позвонок. Уильям выудил его из ее кармана и изобразил такое удивление, точно натолкнулся на окаменелый обломок на морском берегу.
– Какой чудесный образец, – сказал он. – Мне тоже нужен такой.
Потом сказал, что покупает его, и дал девочке еще шиллинг.
Она остановилась у двери.
– Не кит, – сказала она. – Масенькая мыска.
– Да. Да! – восхитился Уильям. – Почему нет?
Он смотрел девочке вслед. Действительно, почему шедевр, эскизом для которого был этот человек, обязательно должен обретаться в библейской пучине вод, почему он не может охотиться за крошками? И тогда в один прекрасный день некий кот – или кошка – поймает его и с хрустом раскусит изысканную работу, губя тончайшую филигрань, которую нельзя было нанести на мышиные косточки иначе как под микроскопом.

Принимая во внимание возраст и общественное положение этой девочки, разумно предположить, что, даже пожелай она что-нибудь рассказать, ее просто не стали бы слушать. Однако несколько лет спустя я, стоя на пороге новой фазы жизни, почувствовал, что просто обязан разыскать молодую женщину, которой она к тому времени стала. Я не знал, как ее зовут, зато знал, что она, скорее всего, очень мало помнит. И все же, взвесив все шансы, я забеспокоился, как бы она не поделилась своими воспоминаниями с кем-то из заинтересованных лиц и вообще с кем-либо, кроме меня, и как бы это не привлекло нежелательного внимания.

Бледность Уильяма уже нельзя было списать на жизнь под шотландским небом, к тому же он сильно похудел. Я наблюдал за ним, когда он, снова опоздав на лекцию, ввалился в аудиторию и шел к своему месту, роняя по дороге листки, словно какой-нибудь рассеянный персонаж из «Панча».
– Я могу говорить откровенно? – спросил я его однажды.
– В каких ты отношениях с Богом? – перебил он меня. Голос у него был напряженный. Он говорил торопливо, как тогда, с девочкой.
– В наилучших: обеими ногами стою прямо на верхушке его божественной маковки, – сказал я. Как я и надеялся, это заставило его улыбнуться, пусть и ненадолго. – Я ведь из тех, кого называют нонконформистами, – добавил я уже серьезно. – Верую ли я сам? Обычно я стараюсь не забивать себе голову разным теологическим мусором. Но вера, она ведь не только в том, что у нас на плечах, она во всем теле. Каждый из нас – живое воплощение веры и догматов, которых придерживались и наши родители, и все, кто жил до нас. Только одни воплощают их скрыто, другие – явно. – Я коротко глянул на него. – Все мы – живые заповеди.
Он явно был удивлен тем, что услышал от меня. Я и сам удивился. Я жил тогда точно под каким-то давлением.
– Конечно, исполняем мы то, чему нас учили в детстве, или нет – это уже другое дело, – торопливо продолжал я. – Иногда мы способны сами себя удивить. Послушание всегда риск, непослушание – тоже, но, похоже, каждый рискует только тем, что хочет потерять. Знаешь, все наши беспокоятся за тебя. И я тоже.
– Очень мило с их стороны, – сказал Уильям и откашлялся. – Только напрасно они беспокоятся.
– Нет, не напрасно, – возразил я. Он вздрогнул, но я серьезно настроился не позволить ему улизнуть от разговора. – Не знаю, что ты затеял, но это явно идет тебе во вред. Уильям, настала пора остановиться.
Он посмотрел на меня замученными глазами и попытался сформулировать ответ.
– Что до Яхве, – продолжал он, – и аналогичных ему феноменов, то боюсь, что в их отношении силу человеческого понимания сильно переоценили. В конце концов, не все мы философы по натуре, есть среди нас и наблюдатели. Как ты думаешь?
– Я думаю, – ответил я не спеша, со всей доступной мне легкомысленностью, – что мне понравится быть хирургом. – Я отвел глаза. – Ковыряние в чужом мясе окончательно меня покорило. Берешь в руки нож и никогда не знаешь, чем кончится дело.
– Ты прав, – сказал он.
Я не смотрел на него. Он тут же отвлекся. По его лицу я видел, как его мысль снова ускользает туда, где сдается дешевое жилье, как следует путем, по которому так и не прошел я, как возвращается к тайне, которую он так и не раскрыл мне. Я знал – я видел, – он чует, что кто-то идет за ним по следу.

Момент настал. Был обычный серый день, обычный ветер мел по мостовым неунывающего города. Уильяму до самого конца не давало покоя то, что он так никогда и не узнал, ни чье подозрение он разбудил, ни кто его выдал.
Он сидел в своей импровизированной лаборатории, описывал в дневнике кости и снимал причудливые рисунки на пленку; из-за его неопытности в обращении с фотографическим аппаратом снимки выходили слишком темными и странно угрюмыми. Пригласить профессионального фотографа он не рискнул, не надеясь купить его молчание. Раздался стук в дверь.
На пороге стояли два офицера полиции и привратник из медицинской школы. Они сразу шагнули внутрь, не обратив внимания на слабое сопротивление Уильяма. Пока они проводили обыск, он вышел на улицу. Стал ждать их там. Собрались местные. Маленькой девочки среди них не было, зато был квартирохозяин. Он поднял глаза и взглянул на окно второго этажа поверх головы Уильяма. Вид у него был виноватый. Наверное, он винит себя в том, подумал Уильям, что такая неприятность случилась с его жильцом: человеком, находящимся под его защитой, пользующимся его поддержкой. Как только Уильяму удалось перехватить его взгляд, он кивнул ему так, словно хотел успокоить.
За годы нашего с Уильямом общения мне не раз приходилось становиться свидетелем его добрых дел. Само собой, я видел, как он спасал людей от смерти; больше того, я видел, как он возвращал встревоженным людям душевный покой, причем так, как далеко не всякий доктор сможет, а главное, захочет сделать. И все же именно тот случай его непоказной заботы о другом поразил меня больше всего. Подумать только, что в тот миг, который грозил ему разоблачением и большими неприятностями, он нашел в себе силы бросить едва знакомому человеку обнадеживающий взгляд. Как это всегда было трудно для меня – так восхищаться им и не иметь возможности выразить это восхищение вслух.
На полу рядом со скелетом лежала маленькая дрель, набор миниатюрных шурупов, пастообразный клей и проволока. Уильям сверлил в костях крохотные дырочки.
– Не мог же я оставить его разобранным на части, – сказал он привратнику. Он указал на подставку, формой удивительно похожую на виселицу: на ней он намеревался закрепить скелет.
– О, пожалуйста, прошу вас, – вырвалось у него, когда он увидел, как констебли сгребали кости в охапки. Они так грубо перетягивали их веревками, что он не сдержался.

К немалому удивлению Уильяма, предстать ему пришлось не перед судом, а всего лишь перед университетским начальством. Семь стариков – провост, деканы факультетов и так далее, – словно крыльями, хлопали своими мантиями у него перед носом и каркающими голосами задавали ему разные вопросы. Потом Уильям говорил мне, что думал тогда о своих родителях и о том, что теперь его непременно отчислят. Выбросят из университета с клеймом резчика по кости.
– А еще я думал о тебе, – добавил он.
– Что за гнусное удовольствие, – доискивался доктор Келли, – доставляет вам подобная резьба по кости?
– О. – Уильям вздрогнул. – Нет, – начал оправдываться он. – Это не я. Этот скелет…
Но выражение лица декана заставило его умолкнуть.
– Отвратительное дело, – сказал Келли с яростью, как потом рассказывал мне Уильям. – Ваши художественные наклонности аморальны, для врача в особенности, хотя, не стану отрицать, именно с медицинской точки зрения вы продемонстрировали немалую сноровку. И все же я назову их противоестественными. А теперь главный вопрос. Где вы достали материал?
Уильям смотрел на него молча.
– Уверен, – медленно продолжал Келли, – что вы не захотите пятнать свою многообещающую доселе репутацию преступлением. Отвечайте – где вы взяли эти кости?
И Уильяму ничего не оставалось, как понять намек и ухватиться за брошенный ему спасательный круг.
– Я купил их, сэр, – отвечал он наконец недрогнувшим голосом. – Для занятий искусством.
И он поднял руку и сделал в воздухе царапающее движение. Декан откинулся на спинку своего кресла. На его лице было написано облегчение.

Хозяйка квартиры Уильяма сообщила, что он заплатил за жилье до конца будущего месяца, но сам куда-то исчез. В нашей группе почти все решили, что его отчислили. Даже я ничего о нем не слышал. Но вот однажды, недели через две после его разговора с университетским начальством, мы сидели на лекции, когда дверь вдруг приотворилась и – неожиданно для всех, кроме меня, – в аудиторию вошел Уильям собственной персоной и бочком пробрался на свое место.
Поднявшийся было девятый вал изумления тут же стих, усмиренный гневным взглядом профессора Серджа. Лишь раз за всю лекцию Уильям оторвался от своего конспекта и нашел меня взглядом. Он широко мне улыбнулся и поднял палец в знак того, что все объяснит позже.
После занятия мы все столпились вокруг него и, возбужденно хлопая его по спине и плечам, требовали рассказа. Он только ухмылялся.
– Да так, ничего особенного, – сказал он. – Дурака свалял. Попался на мелком воровстве. Много я пропустил? – и все в таком духе.
Когда остальные разошлись и нас уже никто не мог услышать, он сказал мне:
– Меня поймали, когда я крутился там, где не следовало. А у меня при себе были кости, вот и…
– Человеческие?
– Разумеется, человеческие. – Мы поглядели друг на друга. – Они наверняка что-то заподозрили. Но по совершенно непонятным мне причинам – наверное, кто-то замолвил за меня словечко, не иначе… В общем, я отделался строгим предупреждением с конфискацией костей, а еще мне пришлось дать клятвенное обещание быть паинькой до самого конца моей медицинской карьеры. И вот я снова здесь. – Он невесело усмехнулся.
– Я так понимаю, старина, – сказал я, и мой голос, по всей видимости, дрогнул, – что это еще не вся история. – Он снова засмеялся. – Но, помнится, однажды ты в самых изысканных выражениях объяснил одному типу, что человек имеет право не распространяться о том, что ему хочется сохранить в секрете. Так вот. – Я склонил перед ним голову.
Он действительно долго не говорил со мной об этом деле. Но я всегда знал, что продолжение следует.

Я кончил курс прилично, Уильям хорошо. Нас разбросало: Южный Лондон, Оксфорд, Лидс, снова Лондон. Уильям получил место в Свонси, где оставался два года, пока не перебрался в больницу на южном побережье. Я согласился на предложение в Дареме.
– Невероятно, – сказал Уильям.
Я настаивал, что это совсем недалеко.
– Еще как далеко. – Он повысил голос. – Тебе даже говорить о нем, и то противно. Возможно, ты отчего-то чувствуешь себя обязанным снова посетить места былых мучений… – Уильям был сердит, но даже тогда не домогался моей откровенности. – …однако Дарем тебе решительно вреден. Я же вижу, каким похудевшим и измученным ты каждый раз выходишь из поезда.
– Ну да, перспектива не самая блестящая, – согласился я, – но все же не преувеличивай. В конце концов, в любой жизни бывают свои обретения и потери.
Пять лет врачебной практики пронеслись как один день, когда в Глазго созвали медицинскую конференцию с такой обширной тематикой, что почти все выпускники нашего года смогли приехать. Для нас это стало настоящим воссоединением. Приятно было снова всех увидеть, пообщаться кое с кем из прежних преподавателей и нынешних коллег. Хотя пять лет – ничтожный срок, конечно: теперь я не могу без улыбки вспоминать ни ту нашу встречу, ни ностальгию, которую мы испытывали тогда.
В те времена в одном крыле четырехугольного здания нашей медицинской школы был – а может, и сейчас еще есть – крохотный медицинский музей.
– Давай зайдем, – предложил я Уильяму в самый день отъезда.
– Давай.
Подозреваю, что читателю уже понятно, в каком направлении движется мой рассказ.
Две комнатки музея были битком набиты шкафами и витринами, очаровательными каждая по-своему. Старые хирургические артефакты, диорамы медицинской истории. Косые солнечные лучи проникали внутрь помещения, почти ничего не освещая.
Я повернул за угол и замер.
– Что там? – спросил Уильям, заметив выражение моего лица. Он бросился к витрине и увидел мою находку.
Внутри висел скелет, но не весь: череп, ключицы с грудной клеткой, правая рука целиком и плечевая кость левой – вот все, что от него осталось. Ниже четырнадцатого позвонка все отсутствовало. Кости были отполированы. Рисунок выступал на них очень четко. Я смотрел на морские сцены, разглядывал горгулий, причудливые растения и орнаменты, линии, которые выглядели так, словно их провели только ради удовольствия проводить линии.
Уильям положил на стекло руку.
– Это же… – начал было он, но я перебил его:
– Не надо.
«Происхождение невыяснено, – гласил сопроводительный ярлычок. – Художник неизвестен».
Я глядел на череп.
– Уильям, – сказал я, – когда тебя отстранили тогда от занятий, по университету, как ты сам понимаешь, поползли слухи…
– Ладно, – произнес он. – Тебе я расскажу.
И он сделал шаг вперед.
– Это оно. То тело, о котором ты столько слышал. В первый момент я подумал, что это, возможно, другое, но нет. Это оно. Точнее, то, что от него осталось. Что они с ним сделали? – прошептал он. – Ты только посмотри…
– Откуда оно здесь? – спросил я.
– Здесь, в смысле, вот тут? – Он указал рукой на витрину. – Или вообще? – И он повел рукой, словно заключая в очерченную им окружность весь мир. – Не знаю. Более того, я считаю, что с моей стороны было бы неразумно пытаться это узнать. – Его голос звучал на удивление сухо. – Если на свете и есть те, кто знает, как это попало сюда, то именно их компании мне следует избегать. – Он посмотрел на меня в упор. – Но с тобой мы поговорим.

Я приехал на юг. Когда я вышел из вагона, Уильям окинул меня внимательным взглядом: я снова похудел. Мы сели на велосипеды и покатили в Даунз, а по дороге съехали в какой-то глиняный карьер, где с удовольствием пообедали сандвичами. День выдался необычайно жаркий. Из тех, когда басовито жужжат шмели, грузно перелетая с цветка на цветок, одуряюще пахнет жимолостью и всякой такой всячиной, – короче, из тех, на которые так горазда наша природа летом, когда ей случается бывать в хорошем расположении духа: нигде, кроме Англии, не бывает больше таких дней. Тишина, покой и очарование, почти всегда проникнутые ощущением близящейся угрозы. В общем, день был из тех, по которым начинаешь ностальгировать еще до того, как они закончатся.
– Так как там у тебя дела, на твоем севере? – натянуто спросил Уильям.
– Справляюсь потихоньку, – ответил я. – Осталось уже недолго.
Он кивнул.
– Знаешь, – продолжил он после некоторого молчания, – я, кажется, знаю, что, по-вашему, произошло тогда в Глазго. – Он откусил от сандвича, затянулся сигаретой, запил это все глотком сидра. – Но я не умею резать по кости, Джеральд. Даже плохо, и то не умею. – И он улыбнулся мне. – Пренеприятное испытываешь чувство, когда знаешь, что коллеги видят в тебе вора, крадущего мертвые тела ради того, чтобы превращать их в жуткие произведения искусства. И считают, что по тебе виселица плачет…
– Не все, – перебил его я. – Кое-кто из нас…
Он поднял руку, чтобы я умолк.
– Не я расписал этот чертов труп, хотя украл его действительно я, – сказал он.
И пока воздух вокруг нас густел, а тени становились длиннее, он рассказал мне все, вот эту самую историю, которую я, с некоторыми изъятиями и незначительными исправлениями, набросал здесь.
Было ясно, что он понимал – я верю каждому его слову. Я видел, что мое безоглядное доверие дает ему облегчение. Только его описание первых ночей, проведенных с трупом в съемной каморке, где Уильям устроил свою лабораторию, вызвало у меня реакцию, близкую к шоку.
Назад, к поезду, мы неслись с бешеной скоростью, так что волосы развевались.

Много лет спустя я имел честь долго работать с Уильямом рука об руку. А после его смерти некоторое время даже управлял делами одной из основанных им благотворительных организаций. Это давалось мне нелегко, но ради его памяти я старался.
Карьера Уильяма стала набирать обороты уже после войны, когда его изначально прохладное отношение к Национальной службе здравоохранения постепенно сменилось энтузиазмом. Он никогда не интересовался политикой, зато много работал с молодыми врачами в больницах по всей стране, в результате чего в пятидесятые его имя оказалось накрепко связанным в общественном сознании с так называемой социальной медициной. Именно за заслуги в этой сфере его и наградили орденом Британской империи. Интересовался он и педагогикой: из него вышел хороший учитель, хотя и увлекающийся порой. Сегодня его имя связывают по большей части с одним хирургическим приемом – честь, над которой он посмеялся бы вслух, хотя в глубине души наверняка был бы польщен.
У него были своеобразные воззрения на медицинскую этику. Он не просто поддерживал идею предполагаемого согласия передачи органов, он считал, что при отсутствии воли покойного, прямо воспрещающей подобные действия с его телом, все тела должны рассматриваться как собственность медицинской науки.
– Уильям, – ворчал на него я, – но это же смехотворно. Ты ведь шутишь.
– Ни капли. – Это был один из тех споров, которым люди, многое пережившие вместе, любят предаваться на публике. – Когда я умру, ты и меня положишь на стол, – твердил он. – Чтобы я и тогда мог приглядывать за студентами.
И действительно, шутки шутками, а к самой идее он относился очень серьезно. И не только завещал медицине свое тело, но и произносил пылкие речи перед друзьями-докторами, уверяя их, что моральный и профессиональный долг всякого медика сделать то же самое. Разумеется, наиболее частым объектом его словоизлияний становился я, так что в один прекрасный день я не выдержал и заполнил в его присутствии соответствующую форму.

Как-то я предложил ему вместе поехать в Глазго и еще раз взглянуть на экспонат.
– Это ни к чему не приведет, – твердо ответил мне Уильям.
– Знаешь, – осторожно начал я, – мне кажется, я мог бы попытаться разузнать, что с ним случилось. Для тебя это, разумеется, было бы неловко, но я…
– Джеральд, – сказал он, – тебе тоже незачем привлекать к себе внимание. Я не хочу, чтобы кто-нибудь, как-то связанный с тем, на что я натолкнулся по чистой случайности, начал искать меня. Или тебя.
Я кивнул и отвел глаза, чем напомнил себе его былую собеседницу.
– Может, оно и к лучшему, что кто-то тогда навел полицию на твою лабораторию, – сказал я. – Пока не нагрянули те, другие.
Всякий раз, наблюдая за тем, как оперирует Уильям, я замечал, что он обращает особое внимание на кости. Может быть, он надеялся, что молния все же ударит дважды в одно место, а может, полагал, что тот первый случай был вовсе не случаем, а посланием, адресованным именно ему.
– В иные дни, – не один раз говорил он мне, – всякий, на кого я ни взгляну, кажется мне кандидатом. Как будто мир полон ходячих эскизов.
Проверить кости самого Уильяма было бы легче легкого. Я ему предлагал. Постучал его по колену.
– Как насчет маленькой анестезии?
Он взглянул на меня с любопытством. Промямлил какую-то банальность насчет того, что Бог никогда не дает доказательств своего существования. На самом же деле любая определенность была бы для него так же непереносима тогда, как и много лет назад, когда он признавался в этом той девочке.
Никто из нас не обязан повиноваться инструкциям. Свое существование я считаю прямым тому доказательством. В конце концов, как часто бывает, жизнь только тогда и начинается, когда рушатся все заранее составленные планы. Крушение надежд приводит к счастью.
Как только у меня появилась возможность, я закончил все свои дела в Дареме и перебрался на юг насовсем. Там мы с Уильямом поселились в доме, который, вообще-то, был нам не по карману.
В те ранние годы мы часто исчезали куда-то поодиночке на день или на два без всяких объяснений. Так поступил я после того дня в Даунзе. Так же поступал и Уильям, и каждый раз он возвращался в задумчивости.
К секретам друг друга мы всегда относились с неизменным уважением. Я не расспрашивал его о том, куда он ездит, но и самого беглого осмотра было достаточно, чтобы обнаружить среди его вещей шотландские газеты и корешки от автобусных билетов из Глазго, хотя в разговорах он всегда был крайне осмотрителен во всем, что касалось его путешествий. Лишь один раз он вообще заговорил об этом. Через много лет, после двухдневной отлучки, Уильям, кашлянув и налив себе чаю, сказал:
– Его больше нет.
Я тогда ответил:
– Все музеи меняют свои экспозиции время от времени.
Больше мы о нем не говорили.
Возможно, после моих отлучек Уильям тоже искал улики, как и я. В таком случае его ждало разочарование: я был более осторожен, чем он, и никогда не обременял себя ни сувенирами, ни трофеями, даже когда мои розыски бывали удачными. Так что меня не выдали бы ни автобусные билеты, ни наспех нацарапанные адреса наемных домов в Глазго, ни старая тряпочная кукла с губами, из которых торчали нитки.
Много позже, когда уже невозможно было игнорировать тот факт, что Уильям умирает, он снова заговорил со мной о том эскизе. Моя задача в то время сводилась к тому, чтобы позволять ему говорить, о чем он хочет. И я горжусь тем, как я ее выполнял, даже если он пускался в воспоминания о том, о чем мне вовсе не хотелось слышать: о забракованных эскизах; о том, как слухи о его занятиях дошли до полиции и его вычислили; о том, что он так и не смог найти ту девочку. Его причудливые теории были полны удивительных прозрений. Но труднее всего мне было слушать, когда он говорил о своей смерти.
В самом конце, когда он был уже почти недвижим и полностью ослеп, он шепнул мне:
– Пусть меня примет Глазго. Почему бы и нет, а? Никогда ведь нельзя знать заранее, Джеральд. – И потом тревожной скороговоркой: – О, но… о, мне жаль, мне так жаль, жаль, жаль…
Жажда определенности снедала его, сколько бы он ни отрицал это, как бы ни пытался стать частью чего-то иного, эти его признания все равно было очень тяжело слушать.
И когда дыхание уже покидало его, я протянул ему руку, он взял ее, я зашептал и стиснул его ладонь в своих. Он ответил на мое пожатие.
Но я хотя и хотел быть нежным, продолжал сжимать его ладонь все сильнее. Уильям открыл глаза, и тогда я вдавил в нее свои пальцы. Я сжимал его руку так, что он наверняка чувствовал кости под моей тонкой стариковской кожей. Я молчал, и он ничего не говорил. Он не произнес больше ни слова. Он смотрел на меня, когда его глаза вдруг расширились, словно от удивления, а я, увидев это, зажмурился.

Тело Уильяма, как он и хотел, передали длинноволосой студенческой братии, пришедшей нам на смену.
Этот последний педагогический подвиг не дал неожиданных результатов. Несколько лет спустя, выжав из его тела весь потенциал наглядности, его отпустили покоиться с миром. Местом его последнего пристанища стало прелестное кладбище вблизи тех самых холмов: то есть настолько близко, насколько это возможно было устроить.
Я был один в кухне, меня окружал мир, где утонченные, изысканные тайны лежат лишь на дюйм глубже поверхности, доступной взгляду. Я сидел среди этих костей в пижаме, пил чай и говорил отсутствующему Уильяму, как мне жаль, что он оказался лишь нечаянным свидетелем, да и то лишь в лучшем случае. Я говорил ему, как жаль, что он так и не смог разыскать свою юную конфидентку и не получил подтверждения тому, что кто-то еще кроме него видел весь эскиз целиком, свободным, открытым для взгляда.
Теперь, когда я сам стою на пороге смерти, мне грустно, но я устал от постоянного отсутствия того, кого мне так не хватает. А еще я устал от тайн.
Тот скелет больше не появится ни в медицинском музее, ни где-либо еще. Единственный человек, кому, кроме меня, Уильям раскрыл свою тайну, не заговорит. Ну а для документа, который я с таким облегчением пишу сейчас, время настанет, когда истечет мой срок.
Я уже обо всем позаботился. Меня глубоко трогает мысль о друзьях, которые придут на мою поминальную службу. Сам бы я попросил их не беспокоиться, но я знаю, что они все равно придут, ведь им это нужно больше, чем мне.
Конечно, нехорошо нарушать слово, данное покойному, но я просто обязан привлечь внимание моих душеприказчиков к более позднему варианту распоряжений на случай моей кончины – документу, который я составил уже после смерти Уильяма. Медицинской школе города Глазго причитается теперь сумма куда крупнее той, на которую они могли рассчитывать прежде, – взамен обещанного раньше трупа. Участок земли, давным-давно приобретенный мной на кладбище, где лежит Уильям, останется пустым. Пусть лучше мой прах развеют над его могилой.
Не исключено, что по нашей с Уильямом могиле будут бегать мыши, каждая со своим рисунком под пушистой шкуркой. Как обрадовался бы Уильям, узнай он наверняка, что хотя бы в чем-то не ошибался! Что в темных глубинах океана и впрямь плавают огромные рыбы и киты с расписными костями. А воздух полон птиц, из которых каждая возносит свой эскиз к небу.
Я хочу предупредить того, кому доведется исполнять мою последнюю волю: прах после кремации состоит из куда более крупных частиц, чем зола от прогоревшего камина и тем более пепел от сигары. Но не бойтесь, эта костная труха недолго будет лежать в траве над моим Уильямом. Налетит с моря порыв ветра, и я рассеюсь с ним по свету. Прольет дождь, и, будьте уверены, вода понесет меня к нему, под землю, где я скроюсь из виду.